Книга Смерть в его глазах, страница 77 – Ульяна Соболева

— Тебе нравится смотреть, как они мучаются?

Громов вошёл без стука. Он позволял себе это только тогда, когда хотел напомнить, что знает о Максиме больше остальных.

— Мне нравится наблюдать, как теория подтверждается на практике.

— Ты намеренно пропустил независимый тест.

— Пропустил — неверное слово. Я его организовал.

Громов остановился у экрана. Усталое лицо врача дёрнулось, когда он увидел Дарину. Он работал с чужой болью слишком долго и всё ещё иногда притворялся, что воспринимает её как чужую историю болезни.

— Ты разрушишь коррекцию.

— Нет. Я заставлю его разрушить её самому.

— Если Максим поймёт, что мы изменили его восприятие…

— Он уже понимает. Пока его решения опережают слова, которыми он их объясняет. Скоро начнёт сравнивать слова с поступками, и именно тогда станет по-настоящему полезен.

— Неуправляемый Максим Воронов никому не полезен.

— Ошибаешься. Послушный Максим годится для приказов. Неуправляемый — для публичного падения.

Я встал и подошёл к стене, где висела схема будущего переворота. Не карта боевых действий — последовательность человеческих реакций. Страх. Надежда. Восторг. Разочарование. Ненависть. Обществу не требовалась истина. Ему требовался человек, на которого можно возложить вину за кровь, а затем испытать облегчение, наблюдая наказание.

Максим должен был стать символом возвращения порядка. Воскресший командир, жертва Вороновых, человек, переживший плен и психологическое насилие. Он войдёт во власть с лицом мученика и руками палача. Получит право подписывать чрезвычайные приказы, уничтожит остатки старой системы, расчистит мне путь. А потом начнёт ошибаться. Публично.

Сорвёт допрос. Освободит врага. Защитит Дарину перед свидетелями. Откажется выполнить приказ, если под ударом окажутся дети. Спрячет сына. Проверит лабораторию, к которой не должен приближаться. Каждую попытку спасти семью можно будет выдать за знак, что он тайно работает на Вороновых.

Одного нарушения недостаточно. Люди простят герою вспышку ярости и назовут её травмой. Два заставят шептаться. Три образуют закономерность. Мне требовалась последовательность, в которой любое человеческое движение Максима выглядело частью тайного сговора.

Сначала он публично выступит как мой командир и подтвердит верность новой системе. Его лицо покажут по всем каналам: выживший, возвращённый, очищенный от влияния семьи. Затем рядом появятся первые несостыковки. Свидетель расскажет, что Максим тайно остановил допрос Якова. В сеть попадёт запись угроз моим людям. Кто-то обнаружит пустой изолятор, куда официально перевели заключённого. Журнал доступа покажет, что командир лично вошёл в закрытый сектор без санкции. После этого я не стану обвинять его сразу. Защищу.

Скажу, что боевые травмы не отменяют заслуг. Попрошу общество не судить человека поспешно. Чем убедительнее я буду оправдывать Максима, тем быстрее люди решат, что от них скрывают правду. Милосердие руководителя всегда выглядит подозрительнее прямого обвинения.

Потом появится компромат. Не весь — только столько, чтобы каждая новая публикация уничтожала предыдущее объяснение. Приказы о зачистках покажут жестокость. Связь с Вороновыми — двойную игру. Сокрытие Якова — личный мотив. Защита Дарины превратит командира в мужчину, который пожертвовал государством ради женщины, якобы предавшей его. Максим станет оправдываться. А оправдывающийся символ уже наполовину свергнут. Я не заставлю его совершить ни одной ошибки. Он сделает всё сам.