Книга Смерть в его глазах, страница 82 – Ульяна Соболева

— Пять минут, Дарина.

Он вышел, а я закрыла рот ладонью, хотя кричать всё равно не могла. Слёзы обожгли глаза. Не потому, что он снова приказал. Потому что назвал меня по имени без презрения. Всего один раз, глухо, почти зло, но от этого имени внутри меня разошлись старые швы, и боль хлынула такая яркая, что я согнулась пополам. Иногда надежда мучает сильнее отчаяния: отчаяние хотя бы не обещает вернуть тебе мёртвого.

Во дворе стояла колонна из броневиков, грузовиков и двух санитарных машин. Люди двигались быстро, прятали документы в металлические ящики, выносили оружие, отключали камеры. Дом, который казался вечной тюрьмой, за несколько минут превратился в ободранный труп: провода свисали из стен, двери оставались распахнутыми, на полу лежали обрывки бумаг, никому больше не нужные.

Меня посадили в головной броневик, где медик закрепил на моём пальце датчик кислорода и поставил рядом воду. Максим устроился напротив, положив автомат на колени. Между нами было меньше метра, пятнадцать лет брака и пять лет разлуки, которая не поместилась бы ни в один броневик.

— Наручники? — спросил конвоир.

Максим посмотрел на мои руки. На запястьях ещё оставались красные полосы.

— Не нужны.

Два слова. Всего два. Но мужчина рядом замешкался, словно приказ нарушал известный ему закон природы.

— Господин Лис распорядился…

— Здесь распоряжаюсь я.

Конвоир застегнул дверь и ушёл. Машина дёрнулась. Я ухватилась за ремень, Максим рефлекторно выбросил руку и удержал меня за плечо, не позволив удариться о металлическую стену. Его пальцы сжались, тут же разжались. Он отнял ладонь так резко, будто прикосновение обожгло. Я посмотрела на него.

— Не придумывай смысл там, где сработал рефлекс.

Я достала блокнот. «Твои решения честнее слов, которыми ты их объясняешь».

— Ты уже пыталась убедить меня, что пятнадцать лет общих привычек можно назвать нашей великой любовью.

«Нет. Я пыталась убедить тебя, что ты ещё человек».

— И как успехи?

Я долго смотрела на его лицо, на шрам возле виска, на усталость под глазами, которую не мог скрыть даже холод. Потом написала: «Сегодня ты спас Якова». Максим отвернулся к узкому окну.

— Я сохранил источник информации.

«И поэтому спрятал его от Лиса?»

Он медленно повернулся. В броневике стало так тихо, что я слышала скрежет шин по гравию и собственное сердце, которое билось о рёбра, словно просило выпустить его первым.

— Кто тебе сказал?

Я указала на карман, куда он спрятал мою прежнюю записку, потом на большой палец, которым он всегда проводил по магазину, когда лгал ради защиты. Я не получила донесений и не подслушивала охрану. Я просто помнила его манеру защищать близких ложью и уже видела, что он сохранил слова ради Якова.

— Не испытывай моё терпение.

«А ты не называй любовью к сыну следственный интерес».

Он вырвал лист, скомкал и спрятал в карман, вместо того чтобы бросить на пол. У меня перехватило дыхание. Максим уже второй раз не уничтожил мои слова.

Колонна выехала за ворота и растянулась по мокрому шоссе. За окном лежали серые поля, голые деревья и низкое небо, похожее на крышку гроба. Чем дальше мы уезжали, тем реже встречались машины. Через час исчезли рекламные щиты, затем дома, потом связь. На блокпосту вооружённые люди проверили документы, провели зеркалами под днищем и подняли массивный шлагбаум. За ним начиналась территория, которой не существовало на гражданских картах.