Книга Смерть в его глазах, страница 161 – Ульяна Соболева

Ответ не был удобным. Именно поэтому я поверила, что он хотя бы не отредактирован для моего прощения.

«Что ты помнишь?»

Максим долго смотрел на маркер в моих руках.

— Обрывки. Кухню, твою тёмную чашку, Якова примерно в двенадцать с разбитым носом, ощущение маленькой ладони Марка в моей. Иногда сцена приходит целиком, но я не знаю, видел ли её раньше в записи Захарского. Мы сверяем даты с фотографиями, сообщениями и людьми. Некоторые картины уже оказались ложными. Некоторые пока не подтверждены.

«А меня?»

— Я знаю, что мы прожили вместе больше половины взрослой жизни. Знаю, что Тая успела вырасти, Марк — научиться говорить, а Яков — перестать ждать меня у двери. Знаю шрамы, которые оставил сам. Помню чувство рядом с тобой, но оно не алиби. Даже если ещё одна картина окажется ложной, твои сегодняшние слова от этого ложью не станут.

Любовь тянула меня к его груди. Ненависть сжимала пальцы на маркере. Страх всё время помнил дверь, а тело — тепло его ладоней. Все четыре чувства поместились в одном вдохе и не уничтожили друг друга.

«Я люблю тебя», — написала я. Затем ниже: «И не доверяю».

Максим прочитал обе строки.

— Понимаю.

Он не попросил добавить «пока». Когда врач открыла дверь и сказала, что время вышло, Максим сразу поднялся.

На пороге я постучала маркером по кровати. Он обернулся. Я протянула руку — не для объятия, только ладонью вверх. Максим подошёл, коснулся двумя пальцами и замер. Девочка шевельнулась между нами. Он дождался ещё одного толчка и едва заметно улыбнулся, не меняя положения пальцев.

Следующие недели были некрасивыми. Рана заживала медленнее, чем обещал хирург, грудь болела при кашле, левая нога требовала ортеза и костылей. После десяти дней меня перевели из госпиталя в защищённый медицинский дом, где акушер приезжала через день, а фониатр учил голос возвращаться без насилия.

Сначала я могла произносить по несколько слов, затем короткие фразы. При страхе звук снова исчезал, хотя дышала я свободно. Фониатр назвал это функциональной реакцией: горло было здорово, страх выключал голос. Мы возвращали его без насилия — на выдохе, по одному звуку, останавливаясь прежде, чем упражнение превращалось в борьбу.

Беременность задавала календарь сильнее комиссии и войны. УЗИ раз в неделю, контроль железа, давления, плаценты и роста девочки. Живот становился тяжёлым, движения — уверенными. Несколько раз появлялся нерегулярный тонус, и я проводила ночь под монитором, но шейка оставалась закрытой, роды не начинались.

Максим жил в отдельном доме на территории Стефана. Приходил только в согласованное время, сначала с охранником комиссии, потом один. Не приносил детям просьбы передать мне послание. С Марком собирал деревянный мост, Тае помогал восстановить учебные пропуски, с Яковом дважды в неделю разбирал архив под наблюдением Стефана.

Их работа не стала примирением. Яков спорил, требовал источники и уходил, хлопнув дверью. Максим не лишал его доступа и не называл неповиновением. Однажды сын вскоре вернулся только потому, что забыл перчатки; в нашей семье это считалось почти дипломатическим успехом.

Комиссия временно отстранила Максима от единоличного командования. Пять командиров управляли переходом совместно, медицинские и детские сектора вывели из структуры боевых приказов, захваченных людей пересматривали по отдельности. Некоторые бойцы ушли, некоторые дали показания, часть осталась под следствием. Смерть Лиса не закончила систему за один выстрел.