Книга Смерть в его глазах, страница 159 – Ульяна Соболева

Хирург коснулся карандашом рисунка: повреждённый сосуд перевязали, грудь и живот пуля не вскрыла, трещину в левой ноге оставили заживать в фиксации. Остановка кровообращения длилась около трёх минут; помощь началась сразу, но последствия ещё предстояло наблюдать. Я нарисовала рядом с его схемой кривой пистолет и подписала: «А Максим мешал?»

— На удивление, выполнял команды. Один раз пытался спорить с сапёром, дважды с акушером. Для него это, вероятно, образцовое поведение.

Я обвела на рисунке шесть маленьких фигур и белый ящик с кровью. Максим на этот раз стоял там, куда его поставили, и разжал руки, когда потребовал врач. Это не стирало ни одной прежней сцены; просто впервые рядом с ними появлялась другая.

Яков вошёл первым. Семнадцатилетний, слишком высокий для больничного халата, с синяком на скуле и моей старой привычкой сжимать губы, чтобы не заплакать. Повреждённую кисть всё ещё держал жёсткий ортез; здоровую руку он сунул в карман и остановился в двух шагах от койки.

— Ты опять решила проверить, сколько врачей выдержит наша семья, — сказал он. — Результат предварительный: много, но они уже пишут заявление на отпуск.

Я протянула ладонь. Яков взял её здоровой рукой, осторожно, словно боялся сломать не пальцы, а право называться сыном. Я провела большим пальцем по ссадине на его костяшке и написала на доске: «Глеб?»

— Жив. Повреждённый ноготь удалили, сухожилия пальцев целы, травму головы и ушибы наблюдают. Он ругается громче обычного, значит, скоро будет невыносим. Карина с ним. Тая и Марк здесь, но врач устроил график, будто мы делегация враждебного государства.

«Записи?»

— Выжили. Копии у Стефана и внешней группы. Громова опознали. По телу Захарского ещё ждут окончательный анализ.

Я внимательно посмотрела на него. Он понял вопрос, которого я не написала.

— Отец не чистый, мам. Там остались его приказы и его подпись под твоей казнью. Есть чужие трупы, которые на него повесил Лис, и свои, от которых он не отказывается. Стефан не даст смешать их в одну удобную кучу.

«Лис?»

Яков отвёл взгляд к стеклу. Максим по-прежнему ждал снаружи.

— Мёртв. Чрезвычайный совет проголосовал за казнь, отец исполнил. Запись передали комиссии. Он сказал, что это его выбор и за него ответит.

Внутри не было облегчения, которого я ожидала. Только усталость и знание: мужчина за стеклом снова нажал на спуск, даже если на этот раз смотрел в лицо человеку, уничтожавшему нас. Смерть Лиса закрыла угрозу, но не сделала способ безопасным.

Яков сел в кресло и рассказал о карьерной дороге: о сапёре, подпорках, кислороде и крови из медицинской укладки. Запись он видел сам. На ней отец держал матку смещённой по команде врача, а потом разжал руки, когда его оттеснили к стене.

— Он узнал меня не сразу, — добавил сын. — Сначала цеплялся за знакомые движения и лицо, потом пришли анализы. Бумага сказала, кто мой отец. Но она не прожила за нас годы, когда его не было.

Я сжала его пальцы. Пустое место отца не исчезало из-за процентов, как моё материнство не зависело от даты, когда я впервые вошла в жизнь Якова. Он был моим сыном по ссорам, ночам у больничных дверей, по каждому разу, когда возвращался. Сейчас он сидел рядом. Этого хватало.

Тая пришла после него. Светлые волосы были собраны кое-как, на щеке отпечатался шов чужой подушки. Она поставила стул ближе, взяла меня за запястье и долго ничего не говорила.