Книга Покоренные, страница 138 – Ульяна Соболева

— Можно. Отвечать не обещаю.

— Он действительно признал запись?

— Да. И то, что сделал после свадьбы. Без «но».

Лекса сжала губы. — Я столько лет хотела узнать биологического отца. А теперь боюсь, что это желание предаёт тебя.

— Не делай меня причиной отказаться от собственной истории. Ты можешь говорить с ним, ненавидеть его, любить, не называть отцом. Только не проси у меня разрешения. Я не судья тебе, как Фарид не судья мне.

— А Андрей?

— Андрей взрослый мужчина. Иногда это незаметно из-за его таланта всё скрывать, но документы подтверждают.

Лекса улыбнулась. Потом подняла детский рюкзак и достала из бокового кармана маленькую машинку. — Сын сунул мне утром. Сказал, чтобы папе и деду не было скучно в больнице.

— Одна машина на двоих?

Она взглянула в сторону палаты Саида. — У него простая семейная схема: взрослые, которые приносят подарки и слишком громко спорят. Он не понимает, почему мы рисуем стрелки.

— Не показывай ему наши документы. Ребёнок решит, что дроби действительно лучше.

Официальное опознание провели не сразу. Другой сотрудник, не знавший номера подозреваемого в таблице, пригласил адвоката и понятых, затем показал Лексе фотографии мужчин схожего возраста и внешности. Лекса сначала сказала, что не уверена, затем назвала номер снимка и описала шрам у подбородка, не слыша ни одной подсказки. Лишь после подписи протокола ей сообщили: отпечатки уже независимо подтвердили, что задержанный — Сергей Латов.

— Он обслуживал дом после того, как Ахмед перестал пускать обычные бригады, — вспомнила Лекса уже после протокола. — Иногда приводил сына. Мальчик ждал в машине, а я смотрела из окна. Однажды Ахмед сказал, что дети сотрудников должны знать своё место. Я тогда повторила эту фразу за ужином. Все засмеялись.

Она говорила, глядя на динозавра на рюкзаке. Я представила девочку за огромным столом, которой взрослые мужчины аплодировали за чужую жестокость. Ахмед растил не просто наследницу. Он учил ребёнка порядку, где одни дети входили через парадную дверь, а другие ждали отцов в машине. Лекса выросла и смогла увидеть это. Многие не видели до смерти.

— Ты потом разговаривала с тем мальчиком? — спросила я.

— Нет. Но однажды вынесла ему пирожные. Ахмед узнал и запер меня в комнате на сутки. Сказал, что жалость унижает того, кому дают. Я поверила и больше не выходила. — Она сжала лямку. — Иногда думаю: если Латов теперь служит Фариду, значит, Ахмед был прав. Потом понимаю, насколько это удобная мысль. Будто человек рождается на парковке и уже обязан стать преступником.

— Латов сделал свой выбор взрослым. Твоё пирожное не спасло бы и не погубило его.

— А меня?

Я посмотрела в её бледное лицо. — Тебя не спасла любовь Ахмеда и не погубила его кровь, которой в тебе всё равно нет. Ты выросла внутри его правил, а затем начала выбирать свои. Это медленная работа. Никто не обязан выдавать тебе справку о невиновности каждый день.

— Ты выдашь?

— Нет. Я вообще ужасный государственный орган.

Она рассмеялась и вытерла глаза. Потом спросила, помню ли я нашу первую встречу. Я помнила: её настороженный взгляд, лицо, в котором искала Ахмеда, руку Андрея рядом с её спиной. Тогда мне казалось, что отец поставил живой памятник человеку, погубившему маму. Я не видела женщину; видела оскорбление.