Книга Двухголовый всадник, страница 33 – Наталья Звягинцева

— Вот как, любезный Леонид Степанович, – вспыхнул усач; по всему было видно, эти двое не сейчас затеяли этот спор. – А кто, разрешите узнать, изготовил ту злополучную голову, что поутру вместо капусты на грядке росла?

При этом замечании итальянец побледнел, отчего тёмно-карие глаза его сделались ещё выразительнее. Сложив руки у груди и опустив низко голову, он что-то быстро забормотал.

— Не старайтесь, синьор Отто, не отпустится вам этот грех, – громко хмыкнул Иван Аркадьевич. – Смастерил этакую диковину, ну один в один настоящая голова Родиона Романовича, разве что разговаривать не может. Сам видел. И думаете, что это никак не аукнется? Нет уж, за свои дела расплачиваться надобно. Не божье это дело – двойников человеческих мастерить…

— Неужто и перепутать можно? – ахнул Николай Алексеевич, сделал он это совершенно намеренно. – И как это вам так удалось, синьор Отто?

Цели своей граф достиг: все прочие разговоры за столом стихли, все взгляды устремились на него.

— Выходит, что эта голова была сделана синьором Отто перед исчезновением господина Власова?

— Вовсе нет, – ответила Люба, – папенька поначалу ведь не портреты хотел заказать, а наши скульптуры в полный рост. Мы тогда только из заграничной поездки вернулись, вот папа и решил наш дом, как у них, обставить. И непременно чтобы со скульптурами. Было это два года назад. Джованни сделал папье-маше головы и раскрасил так, что очень похоже смотрелось. Но папеньке отчего-то не понравилось, он передумал и решил заменить статуи на портреты. А голова эта так и осталась…

— И где же сейчас та голова? Можно ли её увидеть?

— Она в моей мастерской, – с готовностью рассказал итальянец, – только уже не такая настоящая, испачкалась да подмокла немного…

Голос синьора Отто потонул в новой буре, что случилась меж двумя заядлыми спорщиками.

— А вот что соседушка мой дорогой был тот ещё весельчак и разных шуток устроитель, – позабыв об обеде, вновь взвился Иван Аркадьевич, – неужто и с этим не согласитесь?

— Отчего ж, этот факт всем известен, – нехотя подтвердил Казимов, – ещё с самой юности за ним подобное водилось.

Старецкий в сильном возбуждении вскочил с места, затопал ногами и энергично затряс кулаком:

— Ага, значит, сегодня моя взяла!

— Вовсе нет, – обидно фыркнул Казимов, – я лишь согласился, что наш общий друг – и замечу, что это не делает нас с вами друзьями, – был любителем устраивать розыгрыши. И только в этом. Сам же я по-прежнему считаю, что виновен старик, это ему пришла на ум та сказочка. За неё ухватился Родион Романович, и вот что из этого вышло.

Щуплость и худоба Казимова создавали ложное впечатление, что его легко можно победить в споре. Но не зря он вращался в самых высоких кругах Петербурга, где умение полемизировать и выходить пусть не победителем, а хотя бы не проигравшим, было жизненно необходимым. Леонид Степанович постиг сию премудрость ещё в юности и до сих пор блестяще ею пользовался.

— А вы, Иван Аркадьевич, уж больно всё близко к сердцу принимаете, того и гляди, удар хватит – раскраснелись не по годам, полно вам кренделя здесь ногами выписывать, присядьте, отдышаться вам надо. – Казимов небрежно отмахнулся рукой от побагровевшего на глазах Старецкого.

Назревала сильная ссора, и тут, к всеобщему облегчению, вступила в разговор Полина Гаевна. Она подняла вверх палец со сверкающим крупным камнем – Старецкий, отступив назад, присел-таки на краешек стула – и низким грудным голосом произнесла: