Книга Двухголовый всадник, страница 32 – Наталья Звягинцева

— В этом доме совершенно не считаются с правилами приличия. Хотя на что здесь жаловаться? Ну, что стоишь, положи мне чего-нибудь попостнее, – приказала она лакею и, когда тот бросился исполнять, вновь переключила своё внимание на Вислотского. Все остальные гости для Полины Гаевны будто не существовали.

— А я, признаться, сильно хотела с вами познакомиться. Илья Адамович, хоть и отказался раскрыть нам подробности своих московских приключений, о вас неоднократно упоминал. И мне ужасно захотелось вас увидеть. Леонид, подтвердите же это!

Казимов тут же встрепенулся:

— Так вы, стало быть, умеете злодеев изобличать и пропажи разыскивать?

— Бывало такое, – уклончиво отозвался Николай Алексеевич. – А вы, вероятно, знаете, как поживает наш общий знакомый?

— У него всё прекрасно, – продолжая обмахиваться веером и строго следить за манипуляциями лакея с блюдами, сообщила Казимова, – мы давно уж дружны семьями. Вот как раз после Москвы случились у него две большие радости.

— Однако, – изобразил лёгкое удивление граф. – Позвольте узнать какие?

— Он стал отцом. Народилась прелестная девочка. Я сама её видела, вылитая мать. И слава богу. – Полина Гаевна остановила лакея, жестом показав, что ей достаточно.

— А вскоре после этого, – продолжил за женой Леонид Степанович, – недели не прошло, как представили его к награде. Вы ведь знаете, на какой важной службе находится Илья Адамович, – с завистью протянул Казимов, – никак что-то значительное совершил. Возможно, как раз в свой московский визит. Вы, случаем, не слыхали об этом?

У графа отлегло от сердца. Казимовы больше хотели выведать у него про дела Штрефера, а вовсе не собирались интересоваться самим графом. В ответ Николай Алексеевич загадочно улыбнулся.

— Не имею ни малейшего представления, – промурлыкал он.

Наконец отделавшись от излишнего внимания Полины Гаевны, которая вновь переключилась на мужа и принялась выговаривать ему своё неудовольствие здешними порядками, а особенно манерой ставить на стол посуду из различных сервизов, Николай Алексеевич взялся за наблюдение.

На графа никто не смотрел, и он чувствовал себя зрителем в театре. На противоположном конце стола Василий о чём-то перешёптывался с Костей. Старецкий-старший и Казимов, оказавшись рядом, оба уставились в свои наполненные тарелки и молча отдавали должное умению власовской кухарки. Синьор Отто сидел с одухотворённым лицом, какое подобает иметь каждому итальянцу-художнику, и рассматривал окружающий пейзаж, однако не забывая при этом то и дело поправлять свои блестящие чёрные волосы. За столом воцарилось подобие мира.

Теперь для Николая Алексеевича существовали лишь выражения лиц присутствующих, за которыми он с живым интересом наблюдал, и, пожалуй что, вторая гренка с паштетом, которую он намеревался съесть. Но если с гренкой всё было предельно ясно, то о лицах предстояло подумать. Было в них что-то нелогичное, не подходящее сложившейся в доме ситуации. Вислотский довольно улыбнулся и, отправив в рот последний кусочек хорошо поджаренного хлеба, принялся неторопливо жевать. Вот теперь пора и детали кое-какие выяснить.

— Позвольте! Позвольте мне с вами не согласиться, – неожиданно взвился Казимов; обращение это предназначалось Ивану Аркадьевичу Старецкому. – По мне, так всему причиною стал болтливый старик, что языком мелет что хочет.