Книга Хищные создания, страница 59 – Эми Голдсмит

Цветы и кустарники вокруг него разрослись еще сильнее, чем раньше, – немыслимо густые, они так плотно загораживают окна, что пейзажа снаружи даже не видно. Их запах больше не кажется нежным и приятным – теперь он приторно-тошнотворный.

— Лара, – произносит Гвидион с загадочной улыбкой.

У меня к нему очень много вопросов.

Он сам будет утром убирать все эти лепестки? Там ведь работы не на один час. Он действительно все это устроил, чтобы заманить меня сюда? Так это все-таки был романтический жест? Я совершенно уверена, что мы с ним еще не на этом уровне. Если ему хотелось моего внимания, мог бы просто постучать.

— «Взяли они цветы дуба, и цветы дрока, и цветы таволги – и из них сотворили деву, прекраснейшую и грациознейшую из всех, что когда-либо являлись очам человеческим».

Он произносит эти слова торжественно, словно молитву или даже, скорее, заклинание. Его голос мелодично переливается, губы с любовью выговаривают каждый слог. Мне хочется спросить, что все это значит, но я не могу.

— Пойдем со мной, – говорит он, затем встает, поворачивается ко мне спиной и идет в следующий вагон. – Кое-кто очень хочет с тобой познакомиться.

Но когда я добираюсь до второго вагона, его там нет – зато растения здесь разрослись до чудовищных размеров, превратив пространство в густые, непроходимые джунгли. Плющ и лианы полностью скрывают от глаз внешний мир, будто нарочно отрезая это место от всего остального.

А в конце вагона, там, где вчера была та странная панель, теперь я вижу открытую дверь. И она ведет в третий вагон.

Здесь Гвидиона тоже нет, однако есть кое-что иное.

Оно поджидает в самой глубине, окутанное тьмой. Пространство за ним – темные заросли шипов, напоминающие трон. Его глаза – глубокие впадины, мерцающие переливчатым янтарным светом, как у оленя, застывшего в лучах фар.

И затем я слышу шепот.

Из чернозема и глины я вызвана к жизни, кости мои – сырой торф и земля.

Красота моя похищена у луговых цветов.

Он сказал мне: «Ты совершенна, создана лишь для меня».

Он знал меня лучше, чем я сама себя.

Исправил, вылепил.

Сделал цельной.

Сделал своей.

Подойди же. Подойди ближе.

Что-то в этих словах отзывается неприятной нотой узнавания, будто я уже слышала подобное когда-то давно. И все же не могу не признать: голос звучит так мягко, так успокаивающе – словно оберегая меня.

Что-то невесомое касается моей кожи, заставляя вздрогнуть, – лепесток. Я поднимаю взгляд. Потолок увит нависающими ветвями, и, несмотря на раннее время года, они усыпаны белыми цветами. Лепестки опадают на пол и ложатся густым слоем, словно свежевыпавший снег. Я пробираюсь сквозь них – белые хлопья неприятно липнут к коже, а пол под ногами резко уходит вниз, так что вскоре я оказываюсь по пояс в цветах, почти плыву сквозь них.

Я останавливаюсь – мне хочется повернуть назад. Приторный запах наполняет мои ноздри, напоминая дух разлагающейся плоти, и я сдерживаю приступ тошноты, когда лепестки падают мне на лицо и прилипают к губам.

— Гвидион? – зову я, хотя теперь мне кажется, что все это просто сон. Его голос звучит прямо у меня в ушах – знакомый, манящий.

— Подойди, – приказывает он резко, с пугающей настойчивостью. – Она ждет тебя.

Цветочное крошево уже почти доходит до шеи, а под этим ковром из лепестков – что-то плохое, острое, будто шипы, вонзающиеся в мое тело.