Книга Загадка Версальского дворца, страница 83 – Адриен Гётц

— Сумасшедший дом!

— Все они пророчествовали. Нехристианские народы вскоре должны были принять христианство. Китай узнает истинного Бога. Пророк Илия вернется.

— Неужели в преддверии двухтысячного года вся эта истерия вновь пробуждается?

— Кто тебе сказал, Вандрий, что она пробуждается? – удивляется Леона. – Ритуалы конвульсионерок прекратились в конце восемнадцатого века, можешь не беспокоиться. Нам остались лишь архивы Пор-Рояля на улице Сен-Жак – тысячи страниц, описывающих эти ритуалы. Многие написаны мелким аккуратным почерком адвоката Луи-Адриена Ле Пэжа, человека незаурядного ума, возможно подлинного руководителя движения. Он присутствовал на всех ритуалах. Фиксировал, регистрировал, как секретарь, число ударов, количество иголок, втыкаемых в головы, количество гвоздей, подготовленных для тех, кого должны были распять.

— Леона, да он был почище маркиза де Сада, этот твой Ле Пэж! – задумчиво произносит Вандрий.

— Почище маркиза? Но есть два отличия от де Сада: во-первых, в сценах с истязаемыми девицами, которые описывает Ле Пэж, нет и намека на сексуальные отношения.

— Это, бесспорно, обнадеживает. «Сексуальных отношений не существует», – сказал Жак Лакан^[258]. А каково второе отличие?

— Это просто, Вандрий. Можно сказать так: у де Сада фантазии или, если угодно, литература, а у Луи-Адриена Ле Пэжа – протокол.

Леона снимает с полки первое издание в черном переплете.

— Тебе знакома последняя фраза «Нади»^[259] Андре Бретона? – спросила она, раскрывая книгу перед Вандрием. – Он написал ее заглавными буквами: «Красота будет конвульсивной, или ее не будет вовсе»… Прекрасно!

— Бретону была отлично известна история конвульсионерок. Сен-Медар – это приступ сюрреализма при Людовике Пятнадцатом, – подтверждает Бонларон.

— А вы не преувеличиваете? – удивляется Пенелопа.

* * *

Бонларон, довольный тем, что прекратились рассказы о распятых женщинах, углубляется в пылкие объяснения, которые на сей раз никто не осмеливается прервать. В истории тайных янсенистов всё – конвульсия. И первая из них произошла в ночь с 23 на 24 ноября 1654 года, когда Блез Паскаль пережил откровение, как свидетельствует об этом его «Мемориал». Этот клочок бумаги, который он называл своим амулетом, Паскаль носил при себе всю жизнь. Последующее разрушение Пор-Рояля, профанация кладбища – это тоже конвульсии. Конвульсии, которые претерпели земля, камни, монастырь и часовня. Зловонная агония Людовика XIV – ужасающая конвульсия, словно через свои страдания король, прежде чем покинуть этот мир, стал одним из нас. Король – это тоже тело, государство – тоже тело, оно содрогается, корчится, исторгает кровь. И Французская революция – тоже конвульсия, самая радикальная из всех. Логическое следствие разрушения Пор-Рояля, кульминация конвульсий на кладбище Сен-Медар. По словам Бонларона, историки Третьей республики постарались замять этот сюжет. Объясняя причины Революции, они кивали только на философов Просвещения. Тут Бонларон воодушевился:

— Можете ли вы вообразить, чтобы толпа тысяча семьсот восемьдесят девятого года читала философов? А вот о конвульсионерках слышали все. Мы были Просвещением для неграмотных. Рядом с Вольтером, Дидро, Аламбером, Руссо должно найтись место и нашим памфлетистам, нашим подпольным печатникам, нашим обличителям, чьи имена хотели стереть из книги великой истории. Д’Этемар^[260], Карре де Монжерон, Ле Пэж! Без них тоже не было бы восемьдесят девятого года! Аббаты и адвокаты, которые написали тысячи страниц в защиту нравственности, веры – против Короля, против Версаля.