Онлайн книга «Загадка Версальского дворца»
|
— Это пожалуйста. Пройдем в соседний зал. * * * Бонларон очень подробно объясняет, что гортензия, открытая путешественниками в XVII веке, вошла в моду несколько позднее, в честь Гортензии де Богарне, дочери Жозефины от первого брака. Гортензия вышла замуж за худшего из братьев Наполеона, Луи Бонапарта, и правила вместе с ним Голландией, этой страной цветов. Она стала матерью Наполеона III. Сделавшись императором, тот превратил гортензию в своеобразный фетиш, знак бонапартистской верности. Именно поэтому цветок гортензии присутствует в гербе города Рюэй-Мальмезон[236]. Сводный брат Наполеона III, герцог де Флао[237], незаконный сын Талейрана, сделал ее своей эмблемой. Гортензия украшала дверцы его карет. — Пенни, давай я тоже что-нибудь нарисую на своей машине? Предлагаю банку консервов «хранить вечно» как аллюзию на то, чем ты занимаешься… — А для тебя, наверное, подойдет артишок – как символ французской ветрености? — Присутствие цветка гортензии на маркетри помогает датировать стол. Изготовлен он был во времена Второй империи. Я ведь нашел его след в наших архивах вчера вечером! Это, бесспорно, первая единица мебельного хранения Версаля, с которой была сделана копия, прежде чем задумались о систематическом восстановлении обстановки дворца. — Стол заказал Наполеон Третий? — Скорее, Евгения. Императрица, которая вполне могла бы стать отличным хранителем национального наследия, организовала в Трианоне первую из версальских выставок – дань памяти Марии-Антуанетте. Она была ее страстной почитательницей, коллекционировала все, что той принадлежало, и даже заказала Винтерхальтеру[238] свой портрет в костюме Марии-Антуанетты. И всегда говорила: «Я кончу, как она». В старости, уже при Третьей республике, она вернулась в Трианон и захотела снова увидеть купленный ею детский портрет Людовика Семнадцатого и другие памятные вещи. Возможно, этот вновь появившийся письменный стол изъял из экспозиции Пьер де Нолак, первый научный хранитель Версаля, выслеживавший копии. — Так это Евгения его заказала? – прервал рассуждения Бонларона Вандрий. — Нет, это подарок герцога де Морни[239], единоутробного брата Наполеона Третьего. Гортензия выступает здесь как подпись и способ сообщить герцогу Гамильтону, что это уникальное сокровище. — То есть вещь историческая? — Эта копия очень интересна. В середине девятнадцатого века мебельщики, которые могли выполнить подобную работу, порой были сыновьями тех, кто работал при Людовике Шестнадцатом. Те же мастерские, те же инструменты, та же техника. Подделки того времени могут обмануть даже самый наметанный глаз. Письменный стол фигурировал на этой ретроспективной выставке императрицы в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году в Трианоне. Все монархи, посетившие Всемирную выставку[240], видели его. Я просто поражен совершенством этой копии. Я забыл осмотреть столешницу – все из-за мании проверять клейма и смотреть вещь снизу. Вандрий, у вас наметанный глаз! — Доказательство того, что копия может быть практически безупречной. — Как и преступление, – машинально замечает Пенелопа. — К тому же она имела историческое значение. Я складываю оружие, друзья мои. — И обращаетесь в веру копировщиков старинной мебели? — С оговоркой, что в то время мебельщики умели творить чудеса, ныне невозможные. Остается лишь выяснить, каким образом этот стол, который не значится в наших инвентарных книгах, смог вернуться в Версаль и кто им воспользовался для кровавой мизансцены. У полицейских, ведущих расследование, нет никаких версий на этот счет. Они совершенно не верят, что движимое имущество может быть движущей силой преступления. Вот так-то. |