Книга Диверсант. Том 5, страница 125 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Этот, Вендиго, — он сплюнул на землю. — При мне — просто прирезал солдата! Теперь шмон будет…

— Когда это⁈

— Когда сюда шли, — его зрачки сузились. — Этот человек нено…

— Ненормальный, да, — кивнул я. — И знаете что, я думаю, нам стоит сходить к своим, пока тут всё уляжется.

— В смысле?

— В прямом. Я думаю, нам нужно вернуться, хотя бы на время.

Пятнадцать суток мы шли на Гродненщину, и шли мы впятером: я, Тарасов, Сидоров, Фрол и Антось. Семён Корецкий остался в Минске, да и брать с собой мы его не планировали. Он нашёл своих. На прощание пожал мне руку и сказал только одно слово: «Вернусь». Я не стал его задерживать. У каждого из нас был свой фронт.

Перед уходом я раздал деньги: Тихону — за месяц вперёд, Зорину — на мать, Корецкому — на семью. Лютце остался в сарае у насыпи под присмотром людей Шестакова, а наш запас — в тайнике у карьера.

Дорога назад вышла тяжелее, чем я ожидал. Мы шли ночами, обходили опасные места, днём отлёживались в кустах, в сараях, в заброшенных землянках. Груз несли по очереди. У нас было два вещевых мешка: в одном — оружие и боеприпасы, в другом — остаток денег из минской сумки, завёрнутый в мешковину. Этот вещмешок нёс Антось, он был легче всех и двигался тише. Тяжёлый — я, потом Тарасов, потом Фрол.

На пятнадцатые сутки, под утро, мы вышли к условленному месту встречи, к поляне у сухого ручья, где Зыков должен был ждать. Только вот поляна была пуста. На вытоптанной земле, где раньше стоял навес из жердей и плащ-палатки, остались только чёрные круги: золу не разнесло, не смыло дождями. Кто-то недели три назад разводил здесь костры… и после — ушёл.

Но со сроками я чуть ошибся. Среди нас был более грамотный «следопыт».

— Недели две, — Антось присел на корточки, провёл пальцем по золе, понюхал. — Может, больше.

— Они ушли, — Тарасов стоял у края поляны, держа автомат наготове. — Место чистое.

— Ушли, — ответил я. — Надо найти метки.

Антось нашёл метку через минуту. На стволе старой ольхи, в полуметре от земли, были три косые зарубки. Зыков ставил такие же, когда мы уходили к мосту. Три зарубки означали: «Жди, не здесь». Рядом, ниже, — стрела, указывающая на северо-запад.

— Пошли, — я махнул рукой.

Мы шли по тропе ещё минут двадцать. Лес редел, потом снова густел. Антось шёл первым, считая деревья. На семнадцатом стволе от развилки он остановился и присел.

— Смотрите, — сказал он тихо. — Вон, у того пня.

У пня, метрах в тридцати от нас, сидел человек. Я не сразу его разглядел: он был в грязной, маскированной телогрейке, лицо тёмное от копоти и земли, на коленях — карабин.

Посыльный. Я не знал его, но по посадке и по тому, как он держал оружие, видел: свой. Он заметил нас, когда Антось ещё говорил, и не шевельнулся. Только ствол карабина чуть сдвинулся в нашу сторону.

— Стоять! — голос был негромкий, но твёрдый. — Кто идёт?

— Свои, — ответил Антось. — От Ковальчика.

— Сколько вас?

— Пятеро.

Посыльный молчал несколько секунд. Потом поднял руку, показывая нам ждать, и через мгновение исчез за пнём. Тарасов тут же скользнул вправо, за ствол, Фрол — влево. Сидоров остался позади, прикрывая тропу.

Через минуту из-за пня вышел другой человек — повыше, пошире в плечах, с автоматом на шее. Он не прятался. Шёл прямо к нам, и я уже хотел окликнуть, когда Антось тронул меня за локоть.