Книга Диверсант. Том 4, страница 37 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

И только после этого скомандовал:

— К трубе! Бегом!

Мы пересекли двор и скользнули за штабель дров. Сидоров первым нырнул в трубу. Перед тем как лезть в воду, я разрезал телефонный провод на ногах пленного — иначе он бы просто пошёл ко дну. Руки оставил связанными за спиной. Я полез следом, волоча его за собой. Тарасов — замыкающим.

В трубе было темно и холодно. Вода доходила до груди, и пленный без помощи рук постоянно скользил. Я тащил его за шиворот, не давая уйти под воду, а он всё равно захлёбывался и кашлял. Тарасов подталкивал сзади.

— Тащи его, — прошипел Тарасов. — Быстрее!

Мы выбрались из трубы с той стороны и свалили в овраг. Сидоров вытащил пленного за шиворот и повалил на берег. Тот кашлял, выплёвывал воду, дрожал всем телом. Я стоял по пояс в воде и считал секунды.

— Сколько? — спросил Тарасов.

— Пять минут. Может, меньше.

Мы вылезли из оврага и затащили пленного на склон, в кусты. Он лежал на боку, мокрый, трясущийся, и смотрел на нас глазами побитой собаки.

— Уходим дальше, — сказал я. — На сто метров. Хочу увидеть, как оно горит.

Мы оттащили пленного вглубь леса, за поваленную сосну, и залегли. Я лежал на животе, и бинокль был направлен на лесничество. Окна второго этажа всё ещё горели. Силуэт за стеклом исчез, но это был наш пленный, и его отсутствие пока никто не заметил.

Прошло три минуты. Пять. Семь.

Из темноты вынырнули тени — вернулся обходной патруль с собаками. Солдаты подошли к крыльцу, кто-то из них дёрнул на себя входную дверь…

Потом — взрыв.

Первый, в сенях. Я увидел, как нижняя часть здания осела внутрь, и из окон первого этажа вырвалось пламя — оранжевое, жадное, ревущее. Через секунду — второй взрыв, в кухне. Стена на первом этаже выгнулась наружу и рассыпалась кирпичом. Куски стены полетели через двор, и одна из лошадей заржала и в ужасе понеслась в темноту.

Потом — третий. Четвёртый. Гранаты рвались одна за другой, и каждый взрыв подкидывал новое пламя. Бензин сделал своё дело: огонь охватил первый этаж целиком, и через минуту — лестницу, и через две — второй этаж. Огонь бил из окон, и крыша начала проседать.

— Красиво, — сказал Сидоров.

Я не ответил, смотрел, как горит штаб, как рушится крыша… а затем до меня донеслись крики. Кто-то выскочил из передней двери — горящий, с головой, охваченной пламенем. Он пробежал десять шагов и упал. Больше никто не вышел.

Через пять минут лесничество пылало целиком.

— Всё, — сказал я. — Уходим.

Я повернулся к пленному. Тот лежал на боку и смотрел на пожар. Всё, что он строил, всё, что организовывал, — горело.

Жар пылающего штаба бил в спину даже на таком расстоянии. Каждое дуновение ветра прошивало насквозь мокрую телогрейку, гимнастёрку и пропотевшую рубаху. Огненный столб ярко освещал сосновый бор на сотни метров вокруг. Мы бежали. Вертеть головами и выбирать маршрут было некогда: мы просто уносили ноги от зарева, заливавшего ночной лес оранжевым светом.

Немец, которого мы про себя окрестили Уродом, бежать не мог. Пробитое ножом запястье воспалилось, рука раздулась, как колода, посиневшие пальцы торчали из-под повязки неестественно прямо, словно восковые. Урод спотыкался о корни, валился набок, и Сидорову приходилось волочь его на себе, рывками ставя на ноги. Темп падал. Мы удалялись от пожарища, но свет всё ещё играл нам на руку: в длинных тенях было легче прятаться. Однако каждая лишняя минута, потраченная на этого пленного в буреломе, сводила фору на нет.