Книга Диверсант. Том 4, страница 36 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Тарасов, — я кивнул на дверь. — Проверь остальные комнаты, и когда закончишь, позови Сидорова.

Тарасов вышел и вернулся через минуту.

— Пусто. Две комнаты, в одной — койки, в другой — радиостанция. Рация включена.

— Рацию не трогать. Сидоров!

Сидоров уже поднялся и заглянул в нашу комнатку. Я показал ему на пленного.

— Смотри за ним. Если шевельнётся, можешь его избить, но не убивать.

Сидоров кивнул, встал рядом. А я начал осматривать всё подробнее.

Карту со стены сорвал, сложил и убрал в мешок. На столе остался телефонный аппарат, лампа и пустой стакан. Я выдвинул ещё один ящик, нижний, и обнаружил там стопку бумаг, папку с грифом и ещё одну карту, помельче. На ней были отмечены посты, дозоры, маршруты патрулей. Всё, разумеется, убрал в мешок.

Потом я спустился вниз. В кухне на полу лежали два тела. Я перешагнул через них и вышел в сени. Дверь во двор была открыта, и ночной воздух пах хвоей и болотом. Я вышел, обошёл здание, проверил подходы. Собачий лай сместился — обходчики ушли на западную сторону.

Я вернулся внутрь. На первом этаже, за второй закрытой дверью, оказалась кладовая. Ящики со снаряжением, ящики с боеприпасами, канистры. Я открыл одну, понюхал и заулыбался! Там был бензин, во второй — тоже! В третьей — масло… в ящиках — патроны и ручные гранаты, немецкие «колотушки». Я взял пять штук и вернулся наверх.

— Тарасов, — я позвал старшину. — Слушай. Здесь кладовая с горючим и боеприпасами. Мы подожжём это здание.

— Подожжём?

— Канистры с бензином — на первый этаж, в кухню и в сени. Гранаты — туда же. Подрываем и уходим. К тому времени, как всё рванёт, мы должны быть в трубе.

Тарасов посмотрел на меня, потом на пленного.

— А этот?

— Забираем. Он пойдёт с нами.

— Зачем?

— Он видел меня в лицо. Он знает про мостовой пост. Он знает, кто я такой. И он знает, кто ему помогал. Мы забираем его, поговорим и избавимся.

Тарасов не стал спорить. Он понимал.

Мы работали быстро. Тарасов выкатил из кладовой три канистры. Первую разлил в сенях — по полу, по стенам, по доскам. Вторую я вылил в кухне: на тела, на стол, на печь. Третью — в коридоре первого этажа, у лестницы. Запах бензина стоял густой, едкий, и я старался дышать через рукав.

Гранаты я положил в сенях, у лестницы. Две, с выдернутыми кольцами, прижатые к телу ящиком. Ещё две — в кухне, под столом, с растяжкой из проволоки. Ещё одну — прямо на входе, с растяжкой… чтобы это и было началом!

Вспомнив, что здесь есть невинный, я нашёл кота и выпустил на улицу. Он не виноват в этой войне.

— Уходим, — сказал я.

Сидоров взял пленного за шиворот и поставил на ноги. Тот стоял пошатываясь. Пробитое ножом запястье распухло, посинело. Он не стонал, только дышал тяжело, через нос. Тарасов подхватил его с другой стороны, и мы двинулись к выходу.

На лестнице пленный споткнулся. Тарасов рванул его вверх, и тот подавил стон. Мы спустились в сени, и я увидел, что бензин уже растёкся по порогу. Пленный наступил в лужу и заскользил. Я подхватил его за локоть.

Мы вышли во двор, и здесь воздух… в прямом смысле этого слова показался мне сладким! После всех этих паров бензина… пьянил! Вот реально пьянил!

Я осмотрел пустой двор, понял, что здесь есть ещё кое-что… что нужно освободить. Поэтому подошёл к лошадям и перерезал поводья, но тихо и медленно, чтобы живность раньше времени не поняла, что она свободна.