Книга Диверсант. Том 4, страница 109 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Антон Рымша стоял посреди мастерской. Он был широкоплечим мужиком, одетым в кожаный фартук поверх засученной рубахи. Лицо у него было как у кузнеца — крупное, жёсткое, шея — как у быка, не иначе! И он…

Реально спорил с немецким ефрейтором, который стоял у ворот и тыкал пальцем в подводы.

— Drei Wagen! Jetzt! — ефрейтор повторял это уже, судя по всему, не в первый раз. — Jetzt, versteht ihr?

Рымша отвечал по-польски, медленно, с расстановкой, будто разговаривал с умственно отсталым ребёнком:

— Пане офицер, я не могу поставить колесо на сломанную ось. Её нужно сменить, потом посадить колесо, забить шпонку и затянуть гайку.

— …

— На это у меня уйдёт час, а может, и больше! — Он злился, очень сильно злился. — Если я сейчас поставлю колесо на эту ерунду, оно отвалится на первой версте, и ваша подвода перевернётся вместе с грузом! И тогда виноват буду я, пан офицер! А мне оно надо⁈

Ефрейтор побагровел. Он схватился за карабин и сделал шаг вперёд, но Рымша даже не отступил. Он наклонился, поднял с мешковины молоток и протянул его ефрейтору.

— Что, самый умный? Ну тогда попробуй сам, пан. Поставь его, а я на это посмотрю, и даже поддержу!

Ефрейтор посмотрел на молоток, на расколотый конец оси, на снятое колесо. Опустил руку с карабина. Он был солдат, а не колесник, и угрожать стволом сломанной оси было бессмысленно. Подвода не поедет от того, что ты в неё выстрелишь.

— Schnell, — бросил он и ткнул пальцем в своё запястье, где должны были быть часы. — Eine Stunde.

«Максимум час? Ну ладно…»

— Сделаю, что смогу, — ответил Рымша, и по его тону было ясно: сделает столько, сколько нужно, и ни минутой меньше.

Ефрейтор развернулся и вышел к воротам. Встал там, скрестив руки на груди, спиной к улице. Второй солдат остался рядом, а заднюю половину мастерской от них закрывали борта двух готовых подвод. Караулили.

Я выступил из тени за задней дверью. Рымша обернулся на скрип петли, и его рука скользнула к верстаку, где лежал тяжёлый молоток. Потом он увидел Марту.

— Марта? — он опустил руку. — Что ты тут… — и тут его взгляд скользнул по моему кителю, по знакам обер-ефрейтора, по повязке на руке. Молоток снова оказался в руке.

— Пан Рымша, — Марта говорила быстро, тихо, по-польски. — Это Стас. Стас Ковальчик. Он не немец. Он — наш.

Рымша смотрел на меня. Я видел, как он переводил взгляд с формы на лицо, с лица на форму. Потом — на заднюю дверь, в которую, один за другим, проскальзывали Сидоров с Ротом, Тарасов со Шварцем, Краузе, Келлер. Раненые, связанные, в чужой форме.

Рымша опустил молоток.

— Закрой проход, — сказал он Марте, кивнув на заднюю дверь. — Мешковина там, на гвозде.

Марта стащила с гвоздя тяжёлый кусок мешковины и набросила на проём двери. Рымша подошёл, поправил, прижал кирпичом снизу. Потом повернулся ко мне.

— Ковальчик, — он произнёс фамилию так, будто пробовал её на вкус. — Я знал твоего деда… где он?

— Далеко, вместе с внучкой, — сухо произнёс я.

— Это?

— Пленные.

— Только… четверо? А эти…

— Мои люди, — спокойно ответил я. — А четверо пленных пока живы только потому, что нужны.

Он внимательно посмотрел на немцев, потом сплюнул на землю:

— Убил бы… по башке молотом… — Затем посмотрел на меня. — Вы вооружены?

— Да.

— Раненые есть?

— Только среди немцев. Нам нужна помощь…