Книга Диверсант. Том 3, страница 65 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— И вот ещё что, — сказал старик уже в дверях, застёгивая ватник. — С завтрашнего дня линию будут прикрывать моторной дрезиной с бронещитами и пулемётом. Ночами.

Я кивнул, будто это была мелочь.

А про себя сложил: броня пойдёт по той самой линии, вдоль которой человек уходит быстрее всего. Значит, уходить придётся не вдоль. Значит, поперёк, через открытое — и я пока даже не знал, сколько там этого открытого.

Сутки из трёх сгорели.

* * *

На разведку мы вышли в ту же ночь.

Богатырёв довёл нас до водопропускной трубы, показал в темноте рукой три направления — старый запасный, столбовую линию, зольный отвал — и ушёл на смену. Ему в дежурке и полагалось быть. Это было и его алиби, и наша страховка: если ночью что-то пойдёт не так, он будет сидеть под лампой на глазах у своих.

Дальше мы разошлись.

Гена ушёл влево, к столбам. Фрол, кряхтя и матерясь шёпотом, уполз вправо, за отвал, к своей заросшей стрелке.

А я забрался в кусты на низком бугре, откуда просматривался и стрелочный участок, и будка, и длинная прямая, уходящая к станции.

И лёг один.

Без Архипа рядом было пусто и неуютно, как в комнате, из которой вынесли печь. Двадцать дней у меня за плечом стоял человек, который слышал лес раньше меня. Теперь я сам себе был охранением, и это тоже была цена, которую я заплатил вчера, за одну минуту, в тёмной будке.

Фонари на стрелках горели под жестяными козырьками, свет падал вниз, узкой полосой на щебень. Пахло мазутом, углём и мокрой глиной.

Смотрел я, к слову, не столько на стрелку.

Стрелку изучали Фрол и Гена. У меня была своя задача, и я себе её назначил сам: понять, как отсюда уходить.

Труба под насыпью. Канава вдоль неё. Отвал — рыхлый, следы держит, но сверху с него всё видно. Дальше — низина, осока и болото, до которого от путей выходило шагов четыреста открытого места.

Четыреста. Вот и посчитал.

Вдоль линии уходить было нельзя. Вдоль линии завтра пойдёт моторная дрезина с бронещитами и пулемётом, и от неё по прямой не убежит никто и никогда.

Значит, поперёк. Через трубу, канавой, и в воду.

Я лежал, считал шаги до каждого укрытия и запоминал, где на этих четырёхстах шагах человека видно, а где нет.

Вскоре после полуночи в будке зазвонил телефон.

Я не услышал звонка — я увидел, как в щели ставен дёрнулся свет. Потом дверь открылась, и вышел дежурный. Немецкий унтер в шинели, с фонарём.

Он прошёл вдоль пути, посветил под ноги. Потом взялся за рычаг, и стрелка лязгнула — остряки прижались к рельсу коротко и зло, будто клацнули зубы. Унтер наклонился, проверил рукой, накинул замок.

И только после этого пошёл к семафору.

«Вот так, — отметил я. — Сначала стрелка. Заперли. Потом сигнал. И не иначе, потому что иначе — под откос».

Крыло семафора поднялось, фонарь на нём сменил цвет.

Через минуту из темноты донёсся стук колёс. По основному пути шёл маневровый: приземистый паровоз с тендером и несколько пустых платформ. Он подошёл к стрелке шагом, встал, дежурный махнул ему фонарём — коротко, вниз и в сторону, — и состав, шипя, осадил в тупик.

— Сигнал, — выдохнул я себе в рукав. — Проверка. Стрелка. Замок. Семафор. Движение.

Всё было именно так, как описывал Богатырёв, только в правильном порядке. Система работала.

А потом дежурный вернулся в будку — и я увидел, как он сел к аппарату и закрутил ручку.