Книга Диверсант. Том 3, страница 112 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Я положил вальтер перед собой на мох.

— И ещё. Если кашель поднимется, Зыков отменяет засаду без моего согласия. Это условие я произнёс сам, чтобы потом не притворяться, будто его не было.

Мы сидели и ждали. Через час Антось поднял руку.

— Идут, — выдохнул он. — Собака идёт первой!

Я прислушался, но ничего не услышал. Подумал: мол, может, ему показалось? Но нет. Вскоре послышался лёгкий шелест и негромкий рык.

Антось тут же ушёл в темноту. Гена показал рукой: мол, движение где-то левее, у края мочажины, где тропа сужалась и кусты подступали вплотную… и тут мимо прошла собака. Я услышал её дыхание и шорох поводка по траве. Проводник шёл за ней метрах в пятнадцати, а то и больше.

Звук, который издала собака, был коротким и тихим. Выдох, даже… как будто ей выбили воздух из лёгких, и она не успела ничего, только выпустить его. Поводок дёрнулся, натянулся и ослаб.

Дальше была очередь проводника. Я слышал, как он остановился — поводок ослаб, собака не подавала голоса, и человек замер, не понимая, что случилось. Он стоял секунды три, может, четыре, и этого хватило.

Зыков убил его быстро… и потащил тело к нам, в кусты.

Фонари показались раньше, чем я успел различить следующие шаги. Немцы шли следом за собакой и проводником. Старший — силезец — держался шагах в тридцати позади проводника; за ним, с промежутками, ещё двое. За последним, почти вплотную, двигалась четвёртая тень — без фонаря.

Старший дошёл до Славы и исчез — будто провалился в мох. Коротко хрустнула ветка, немец дёрнулся, но Слава уже прижал его лицом к земле и завернул руку за спину.

Я не поднялся. Лежал на второй стороне тропы с вальтером на мху и держал в прицеле последнюю тень, шедшую без фонаря. Моя работа начиналась там, где наш счёт не сходился.

Второго взял Гена. Быстро, без шума — обхватил сзади, прижал, и тот обмяк, может, от удара, может, от страха.

Третий, похоже, заметил, как Ефремов поднялся ему навстречу. Бросил фонарь, шарахнулся влево — туда, где Гена держал второго, — и с ходу полез через кусты. Ефремов метнулся ему наперерез, ветки затрещали, а потом один за другим прозвучали два хлопка.

— Ушёл? — я приподнялся, всматриваясь в темноту.

— Ушёл, — отозвался из кустов Ефремов. — По мне стрелял, но промазал. Я в ответ палить не стал. Его двух хлопков и так хватило — сейчас за полболота услышат.

— Плохо, — я повернулся к Антосю, который уже вернулся от мочажины. — Если выберется к своим, поднимет тревогу. Отсюда до их базы сколько?

— По сухому ходу около часа. Если в темноте тропу не потеряет.

— Значит, работаем быстро. Потом уходим.

Ефремов выбрался на тропу, прижимая ладонь к рассечённой веткой щеке. Мотнул головой и зло сплюнул под ноги.

Слава стянул старшему руки его же ремнём, затолкал в рот свёрнутый рукав и уложил лицом в мох.

Зыков появился рядом ровно в тот момент, когда Гена обо что-то споткнулся. Послышалось человеческое поскуливание, и Гена, матерясь, схватил с земли немецкий фонарь и посветил туда, где была «преграда».

В темноте, в грязи, прямо на животе и с руками на затылке лежал человек.

— Не стреляйте, — просипел он по-русски. — Я не с ними! Меня заставили!

Я подошёл, присел рядом, вгляделся в лицо, которое подсвечивал Гена.

— Кто ты?

— Сам я из Кукуевки. Жена с дочкой там. А мельница у меня возле Бойска, на ручье.