Книга Диверсант. Том 3, страница 110 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— С базы снимаемся, — начал я. — Завтра. Базу сворачиваем.

— Почему? — Тарасов шагнул вперёд. — Мы столько всего здесь сделали…

— Потому что такими темпами уже завтра они выйдут к этой гриве. С промерами, с собакой, с картой местности.

Тарасов промолчал. Спорить он умел, но здесь слова кончились.

— Вес распределяю заново. Зыков, ты берёшь оружие и патроны. Тарасов — продовольствие и инструмент. Гена — связь и провод. Фрол — всё своё, что осталось. Всё, что не входит в одну ходку, — в схрон на гряде.

— Куда уходим? — Зыков присел над картой, уперев ладонь в край пня.

— На запасной остров, через дальний рукав. Место, которое Чук показывал, — сухая кочка с ельником. Меньше, хуже, но подальше от гривы. Оттуда пустим след к восточной стороне Кукуевки, не заходя к домам.

Тарасов поднял голову.

— К Кукуевке? Зачем?

— Не в деревне. На старой вырубке восточнее. След к жилью не подводить.

Я расстелил на пне карту, которую мы сняли с Высоты 112 ещё неделю назад. Рваная, мятая, с грязными разводами — но сетка на ней была видна. Квадраты, нанесённые от руки, с номерами в углах.

— Смотри, — я положил рядом Петину бересту. — Пикеты сорок один, сорок два, сорок три. На карте эти номера ложатся вдоль одной линии — через соседние клетки, прямо к нашей гриве.

Тарасов наклонился, посмотрел, потом поднял на меня глаза.

— Значит, они знают, где мы.

— Они знают, где болото. Где мы — ещё нет. Но промерщики ходят каждую ночь, и каждый раз ближе.

Тарасов провёл пальцем от нашего острова к Кукуевке и задержал ноготь на пустом квадрате.

— А ложный лагерь — зачем?

— Чтобы они нашли. Костры по мокрому лапнику — дым, но не огонь. Следы к воде — свежие, множественные. Гильзы — наши, трофейные, немецкие, вперемешку. Ветошь на кустах, обрывки бинтов. Всё, что говорит: тут было двадцать человек, и они ушли на восток.

— Кукуевка — это далеко, — Зыков отмерил расстояние на карте двумя пальцами.

— Недалеко. Вёрст пять, если водой. Тарасов берёт двоих своих: с одним ставит лагерь, второго сразу пускает на отвод. К ночи все трое должны вернуться назад.

— Моих и так мало!

— Один поможет тебе с лагерем. Второй уведёт след. Меньше не выйдет.

Тарасов кивнул. Принял молча — с той злостью, которая не выходила наружу, а уходила куда-то в голову. И я понимал, что рано или поздно он сорвётся.

— И последнее, — я повернулся к Зыкову. — В городе мы оставили след. Вчерашней ночью, когда Ганна вела семьи к кирпичне, у пролома появилась посторонняя баба. Привела дочь Стефана и ушла. Про точку знали Ганна, путеец и я, а эта пришла прямо к пролому, не ища. Значит, кто-то четвёртый сказал ей, куда идти.

— И этот четвёртый знает про кирпичню, — Зыков провёл большим пальцем по ремню автомата.

— Знает. После взрыва кирпичню будут проверять. Но главное — в Гродно за одну ночь опустели три двора путейцев. Восемь человек ушли оттуда к кирпичне, девятая пришла отдельно. Если немцы проверяют подворные списки, а они проверяют, то три пустых двора…

— Это трое исполнителей, — Гена сдвинул лежавшую на пне карту и посмотрел на меня.

— Верно. Если немцы сложат пустые дворы с диверсией на путях, они возьмут всех троих. И Богатырёва — первым.

— Связь с Богатырёвым, — Зыков посмотрел на меня. — Надо… оборвать. Больше никаких встреч и так далее.