Книга Диверсант. Том 2, страница 87 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Машину тряхнуло на выбоине посреди разбитой мостовой, сиденье подо мной дрогнуло, и этот мелкий толчок отдался в висках тупой, давящей болью. Я прикрыл глаза на долю секунды, но тут же открыл их снова. Мне нельзя было спать, да и расслабляться тоже. Я должен был всё это увидеть, контролировать каждый шаг…

«Как же херово, а…»

Гена вёл машину уверенно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Он держался в потоке других немецких транспортов, которые здесь были. Не обгонял, слава богу, но и не стопорился.

Я видел, как его потряхивало иногда, он, как и все мы, был просто на пределе. Если кто-то захочет с нами пообщаться — всей конспирации конец. Да и нам тоже.

Чем глубже мы въезжали в город, тем заметнее становилось, как преобразилось всё вокруг. По тротуарам шагали немецкие патрули, по дорогам хреначили грузовики с солдатами в кузове. Тут, даже, висели вывески на немецком языке, вперемешку с польским и русскими названиями. Жизнь здесь, разумеется, была, но это была жизнь под прицелом.

Вскоре, мы миновали костёл. Его шпиль был цел, но витражи выбиты, а стены закопчены. У входа стоял немецкий грузовик, и солдаты в замасленных рабочих кителях, без ремней, таскали внутрь ящики.

«Чё там? Склад? Гарнизонный пункт?»

На одном из перекрёстков нас остановил военный полицейский и это было проблемой… Полицейские — они дотошные, они проверяют каждый документ под лупой, они задают вопросы.

— Стоять! — он поднял жезл.

Гена плавно затормозил, и напрягся ещё сильнее.

— Выдохни, — прошептал я. — Сейчас всех нас спалишь!

Полицейский подошёл к машине, заглянул в кабину, затем начал рассматривать моё лицо. Впрочем, на мне он долго не задерживался, больше рассматривал остальных.

«Ну же, говнюк, пропусти нас. Не видишь, всё зер гуд?»

— Господин лейтенант, куда направляетесь? — спросил он и тут же протянул руку: — Путевой лист.

Листа у меня, ясное дело, не было. Секунду я держал паузу, потом медленно, очень медленно повернул к нему голову — тяжело, зло, как смотрят на муху.

— В Гродно, в комендатуру, — процедил я на немецком сквозь зубы. — Лист сгорел вместе с водителем и повозкой под Высотой. Хочешь доложить — докладывай, я подожду. Как тебя записать?

Полицейский моргнул. Связываться с раздражённым офицером, да ещё с потерями за спиной, желающих не находилось.

— Проезжайте, господин лейтенант.

Гена включил передачу, и машина плавно тронулась. Я не оглядывался на полицейского. Нельзя было показывать облегчение. Когда мы отъехали на пару сотен метров, Зыков тихо произнёс:

— Пронесло.

Я не ответил. Ибо его это «пронесло», было ровным счётом до следующего столба, патруля, или до следующего взгляда, который задержится на секунду дольше чем нужно.

Мы двигались дальше. Улицы стали уже, дома ниже, приземистее. Это уже был не центр, а окраина, переходящая в частный сектор. Здесь разрушений было меньше, но грязи больше.

Местные попадались реже, чем в «центре». Но даже они смотрели на меня как на говно: женщина с ведром у колонки, старик, тащивший на спине мешок. Все они поглядывали на нашу машину с одним и тем же выражением лица, которое нельзя было перепутать с чем-либо.

Для них я был врагом, и, если бы не патрули, которых здесь было достаточно много, в меня бы явно попытались чем-то запульнуть.