Книга Диверсант. Том 2, страница 18 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Рядом с ним лежал ещё один солдат. У него было сквозное пулевое ранение плеча, и он тихо скулил, закрыв глаза.

«Пшеничный» поднял голову. Его глаза, мутные от боли и шока, сфокусировались на мне. Он не понимал, кто я. Немецкая форма, кровь, хмурое лицо.

— Герр… обер-фельдфебель, — прохрипел юноша, глотая кровь, которая выступала на губах. Здоровая рука его дёрнулась вверх, вслепую нашла мой рукав и вцепилась в манжету — ту самую, с бурым пятном крови Вебера. — Помогите… Я не могу… Мои ноги…

Я разжал его пальцы. Поднял «Парабеллум», прицелился.

Увидев ствол, немец запищал. Он попытался поднять здоровую руку, защищаясь.

— Найн… — начал он.

Выстрел оборвал его. Пуля вошла ему между глаз. Голова юноши откинулась назад, ударившись о коляску. А ведь на нём даже не было оружия. Кто он? Водитель?

Второй выживший, лежавший рядом, услышав выстрел, открыл глаза. Увидел мёртвого товарища. Увидел меня с пистолетом. Он начал отползать, скуля, как побитая собака, толкаясь здоровыми ногами по грязи.

— Пожалуйста… — заныл он на немецком. — Я не виноват… Пожалуйста, я домой хочу…

Я навёл пистолет на него. Палец лёг на спуск…

«Они все хотят домой, — подумал я. — И Фогель хотел. И Лёва хотел. И Митяй. Все хотят домой».

Плечо. Сквозное. Кровит, но жить будет, если не загноится. Ноги целы. Говорить сможет. Значит, язык.

Я медленно опустил пистолет.

— Архип, — сказал я, не отрывая взгляда от скулящего немца, — перевяжи ему плечо. Оставим его. Нам нужен язык.

— Язык? — Зыков сплюнул под ноги. Он только что подобрал маузер Митяя, и костяшки на цевье белели. — Они Митяя в пятнадцати метрах положили. А ты этого — бинтовать. Пулю ему, и дело с концом.

— Пулю мы всегда успеем, — ответил я, не повышая голоса. — Да и безоружный он, сам видишь, так что крови Митяя на нём нет. А вот что у них на большаке и сколько ещё групп по лесу — нам скажет только он. Живой немец сейчас дороже мёртвого. Архип, перевязывай.

Зыков подержал на мне тяжёлый взгляд, потом отвернулся и пошёл к грузовику. Не согласился. Просто подчинился. Ещё одна трещина, которую я себе записал.

Старик пожал плечами, достал из подсумка бинт, разорвал китель немца и начал накладывать повязку.

Я стоял посреди кровавой бойни. Два грузовика. Мотоцикл. Я ещё раз пересчитал тела и понял, что ошибся. Не тридцать. Двадцать с небольшим. В движении, через бинокль, в лихорадке, когда каски мелькают над бортами, люди всегда кажутся толпой. Двадцать один убитый противника, два своих. И один выживший раненый, которому крупно повезло. Вот только легче от этой арифметики не становилось: убитая колонна была лишь одной из трёх групп, что я видел на немецкой карте. Две ещё где-то в лесу. И они пока не знают, что их старший мёртв.

— Зыков, — я повернулся к старшине. — Собирай оружие, документы. Всё, что найдём. Митяя и Лёву — в кузов нашего «Опеля», того, что стоял приманкой. Немецкие грузовики изрешечены, а он целый. Уходим.

Зыков молча кивнул. Сидоров поплёлся собирать винтовки. Архип затягивал бинт на плече тихо плачущего немца.

Я отошёл к грузовику, опёрся на капот, и меня согнуло пополам. Кашель рванул из груди — раз, другой, и в ладонь, которой я зажал рот, плеснуло тёплым. Я медленно разжал пальцы. На коже, вперемешку с грязью, темнело красное.