Книга Диверсант. Том 1, страница 49 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Она моргнула, потом закивала:

— Бабка травы вяжет под крышей… тысячелистник есть, и зверобой. Чеснок в погребе.

— Неси. Всё, что есть. И головку чеснока.

Она исчезла и вернулась быстро — с пучком сухой травы, перетянутой ниткой, и парой головок чеснока. Я перебрал стебли пальцами, нашёл тысячелистник: резной лист, сухие белёсые щитки соцветий. То, что надо. Эту траву и бабки в деревнях, и санитары знали — от неё и жар спадает, и кровь хуже идёт, и рана не так гниёт. Не лекарство из аптеки. Но хотя бы кровь не разгонит.

— Завари вот это, покрепче, — я сунул Даше половину пучка. — Дашь горячим, сколько выпьет. И укроем потеплее — пускай пропотеет, жар и сойдёт.

Она кивнула, метнулась к коптилке, схватила жестянку. Пока вода грелась, я размял остаток травы с парой долек чеснока, растёр между ладоней в едкую кашицу.

— А это не в рану, — предупредил я, поймав её взгляд. — Жжёт зверски. По краям положим, поверх повязки. Чтоб зараза внутрь не пошла.

Даша смотрела на меня во все глаза, будто ждала, что сейчас я достану из-за пазухи шприц. Я только головой мотнул и пристроил кашицу по краю повязки, не трогая саму дыру.

Когда отвар настоялся, я подал крышку от фляжки Коле.

— Пей. Горькое, но надо. Это от жара.

Коля скривился, но послушно сделал несколько глотков, морщась от горечи. Я накрыл его краем шинели, плотнее подоткнув солому под спину, и подоткнул дерюгу со всех боков — чтоб тепло держалось и он пропотел.

— Теперь спать. Сил набираться. А я тут посижу, посторожу.

— Это не поможет, — ляпнул краском.

— Знаете что, Николай, — ответил я. — Заткнитесь, будьте любезны.

Тот выпучил глаза, и я закончил:

— Не хорони себя раньше времени. Прорвёмся.

— Не хорохорься, пацан, — он слабо усмехнулся, и на губах опять выступила кровь. — Я краском. Я знаю, когда… — он перевёл дыхание, — когда конец.

Даша всхлипнула:

— Коля, хватит! Ты будешь жить! Слышишь?

Он повернул к ней голову, и в его лице что-то изменилось. Что именно? Не знаю! Я не умел читать глубокие эмоции и не понимал, что думает человек, только по одному выражению.

— Дашенька… — он поднял руку и коснулся её щеки. — Ты… иди отсюда. У тебя путь лёгкий. Ты молодая… дойдёшь до своих. А я…

— Нет! — она перехватила его руку, прижала к лицу. — Я не уйду! Ты слышишь? Не уйду!

Николай закрыл глаза и тяжело вздохнул. Я же смотрел на них и чувствовал, как внутри нарастает тупая злость. Злость на эту войну, на этого мужчину с осколком в груди, за которым нужно было приглядывать, на эту девчонку, которая влюблена в обречённого.

Я понимал, что, если Николай умрёт, Даша просто сойдёт с ума. Но сейчас я сделал всё, что смог. Нашёл ему ночлег, еду и даже некое подобие лекарства. Так что ему либо станет лучше, либо…

— Всё, — я поднялся. — Отдыхай, лейтенант. До утра лежишь, пьёшь, спишь. Утром решим, что будем делать.

Он не ответил. Просто отвернулся.

Понимая, что сейчас я точно не усну, уж больно всё внутри закипало от самой ситуации, я немного перераспределил смены сна. Первым дежурил я, затем пошёл бы Сидоров, Петя… а Дашу я решил не мучить. Ей нужно было следить за краскомом.

Завернулся в свою телогрейку, уткнулся башкой в стену и, глядя в щель, старался ни о чём не думать. Мурзик спал у ног, посапывая, а где-то далеко всё ещё гремело…