Книга Одиночка. Том 8, страница 121 – Дмитрий Лим

Они столкнулись. Не как две стихии, а как две взаимоисключающие философии. Одна стремилась всё поглотить, перемолоть, усреднить и стерилизовать. Другая — всё выжечь, сломать логику, внести в код бесконечную, неисправимую ошибку.

Возник парадокс. Два взаимоисключающих системных закона попытались одновременно управлять одним и тем же сектором реальности. Мир вокруг нас пошёл рябью. Небо то раскалялось добела, то чернело, как уголь. Звук исчез, сменившись низкочастотным гулом, от которого трескалось стекло в уцелевших окнах соседних корпусов. Осколки сыпались вниз, сверкая в безумной смене света и тьмы, и разбивались о бетон с тихим, почти вежливым звоном, который казался издевательски неуместным на фоне апокалипсиса.

Я буквально ввинтил свою волю, свою боль, свою изломанную искру в самое ядро Ревизора. Я вбивал этот раскалённый гвоздь хаоса в его ледяную, непробиваемую броню логики. Я чувствовал, как моё сознание трещит по швам. Картинки из памяти вспыхивали и осыпались пеплом.

Я забыл, как меня зовут. Я забыл вкус кофе. Но я помнил, что должен держать.

Чужие, холодные строки бинарного кода пытались переписать мою личность, стереть мои воспоминания, превратить меня в пустой, послушный файл. Но я цеплялся за реальность ногтями. Я был вирусом. А вирусы умеют выживать в самых агрессивных средах.

Эпсилон замер. Его идеально ровная, ослепительно сияющая фигура дрогнула. По белоснежному контуру побежали тонкие, ветвистые синие трещины, похожие на молнии, вспыхивающие и гаснущие в ритме сбившегося дыхания умирающего мира. Геометрические линии, составляющие его суть, начали терять чёткость. Идеальные углы расплывались. Математическая симметрия рушилась под напором сырого, человеческого безумия.

Ревизор рассыпался… распался на миллионы мельчайших частиц, похожих на мерцающие пиксели, которые тут же растворились в морозном воздухе, не оставив после себя даже эха.

И следом, белый свет померк, давление исчезло. Наступила… какая-то странная, звенящая тишина — та самая, которая бывает после очень громкого звука, когда уши ещё не успели привыкнуть к покою.

Я выиграл. Но цена оказалась чудовищной.

Система, оставшись без своего главного стража и перегруженная этим диким парадоксом, не смогла справиться с ошибкой. Она выдала свой приговор. Перед глазами вспыхнуло уведомление:

«Критическая ошибка ядра. Откат изменений невозможен. Инициация протокола: принудительное обнуление. Время до обнуления: 00:00:05».

Цифры начали обратный отсчёт. Холодные, безучастные, неумолимые. Пять. Четыре.

Я обмяк, ноги отказались меня держать. Сил не было совсем, тело превратилось в пустую, изорванную оболочку. Три.

Катя рванулась ко мне. В её глазах застыл неподдельный, животный ужас, смешанный с отчаянной, слепой надеждой. Она бежала, истекая кровью, прижимая к себе сломанную руку, спотыкаясь о куски арматуры. Две.

— Держитесь за меня! — закричал я так, что голос сорвался, превратившись в хриплый, лающий рык. — Не отпускайте! Я не дам этому миру стереть нас!

Один.

Я собрал в себе остатки сил. Выскрёб последние крохи Искры со дна израненной души. Выплеснул её всю, превращая в сияющий, дрожащий кокон, который сомкнулся вокруг моих друзей — вокруг Кати, Алины, Уса, Жигано, Араниса, Маши, — словно последний, хрупкий щит против наступающей, всепоглощающей пустоты. В тот миг я вдруг отчётливо понял, что сражаюсь не за себя. Я сражаюсь за их право остаться в памяти мира, за право не стать просто стёртой строчкой в системной книге.

Мир вспыхнул ослепительно белым светом. Он был таким ярким, что выжег даже тени, стёр цвета, уничтожил формы. А затем наступила абсолютная пустота. И ничего больше.