Книга Проклятый Врач. Том II, страница 114 – Дмитрий Лим

Я удивлённо посмотрел на куратора.

— Жека? Ты его отпускаешь?

— Симбиоз разорван. Нить вашей ткани мертва. Парень чист, насколько это вообще возможно в нашем мире. — Морозов поднялся, одёрнув пиджак. — Я уезжаю в Москву, Ким. Клиника переходит обратно под юрисдикцию Министерства здравоохранения. Охрану я сниму к вечеру. Больше тут никаких спецназовцев и бетонных блоков не будет.

Он направился к выходу, но у двери остановился.

— Александр Сергеевич, — сказал он, не оборачиваясь. — Город всё ещё болен. Трубы гниют, подземелья кишат. Рано или поздно аномалия найдёт новую трещину. Если вам когда-нибудь понадобится… помощь. У вас есть мой номер.

Дверь за ним закрылась. Лиза шумно выпустила воздух из лёгких.

— Никогда бы не подумала, что скажу это, но я почти его полюбила, — буркнула она. — Пойду оформлять выписку этого гопника. Света! Присмотри за главврачом!

Лиза вышла. Я сидел в кресле, глядя в окно. За стеклом обычный, суетливый, серый мегаполис жил своей жизнью. Пробки на перекрёстках, спешащие пешеходы, голуби на карнизах. Никто из этих людей не знал, что ещё пару дней назад они были обречены. И что их спас калека на инвалидной коляске, вырезав из себя проклятие тупым скальпелем.

В дверь робко поскреблись. На этот раз стук был неуверенным, дрожащим.

— Да-да, входите, — крикнул я, ожидая увидеть Свету с добавкой бульона.

Дверь распахнулась, и в палату ворвался суетливый вихрь, сопровождаемый запахом дорогого парфюма, шампанского и цветочной пыльцы. Дмитрий Борисович. Наш многоуважаемый главврач ворвался в реанимацию, держа в одной руке гигантский букет красных роз, а в другой — бутылку коллекционного «Кристала», обёрнутую в золотую фольгу.

Он выглядел фантастически. Полностью оправившийся от отравления пылью, со свежим загаром, в безупречно сидящем итальянском костюме. Его глазки сияли фанатическим, почти религиозным восторгом, который обычно бывает у людей, нашедших клад на собственном огороде.

— Саша! Александр Сергеевич! Живой! — Дмитрий Борисович бросился ко мне, чуть не споткнувшись о порог, и начал трясти мою правую руку свободной ладонью. Букет при этом угодил мне прямо в лицо, осыпав грудь лепестками. — Я молился за тебя! Каждый день! Свечи ставил!

— Дмитрий Борисович, — я брезгливо выпутался из цветочных объятий. — Поставьте бутылку. И розы. В реанимации вообще-то стерильная зона. Астматики задохнутся.

— Ой, прости-прости! — главврач засуетился, водрузил букет в кувшин с водой для ингаляций, а бутылку благоговейно пристроил на тумбочке. — Саша, я… я даже не знаю, как тебя благодарить. Ты спас клинику! Ты спас меня! Когда этот морфон с чёрными глазами чуть не придушил меня на техническом этаже, я думал, мне конец. А ты… ты его остановил. И мэра прооперировал!

— Мэр жив? — я приподнял бровь.

— Жив-жив! И, представляешь, — Дмитрий Борисович понизил голос до заговорщицкого шёпота, наклоняясь ко мне, — он совершенно ничего не помнит! Никакой чёрной ауры, никаких вибраций. Просто проснулся и потребовал, чтобы ему принесли его любимый йогурт и газету. Я слышал, как он по телефону ругался с женой. Абсолютно нормальный, здоровый мздоимец.

Я усмехнулся. Сердце Города заснуло. Ретранслятор отключился.

— Саша, — Дмитрий Борисович снова схватил меня за руку, его глаза заблестели. — Я тут подумал… ну, в смысле, мы с советом директоров обсудили… Твоя операция на сиамских близнецах, эта реконструкция лица Богданову, и вот теперь мэр… Ты — бриллиант. Наш главный актив. Я хочу, чтобы ты вернулся. Полностью. Как главный хирург.