Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 96 – Халлгримур Хельгасон

Девчушке из Прибрежного пошел третий месяц, близилось первое в ее жизни Рождество – и только сейчас немая мать начала беспокоиться. Все чаще она простирала руки к Гесту и просила его выбрать имя для ребенка, окропляла его голову воображаемой водой и улыбалась недолго и судорожно. Гест в ответ зашел с другого конца и прежде, чем назвать ребенка, решил выяснить, как зовут мать. Он и раньше часто пытался сделать это, протягивал девушке орудие письма и просил записать свое имя, но она никогда не желала – и сейчас тоже не захотела. Разгневавшись на работника со сломанным зубом, Гест совсем забыл разузнать у него настоящее имя матери своего ребенка. Ему пришлось признать, что он еще не дорос до понимания этой потребности никак не называться, а Лауси был способен обсуждать этот вопрос лишь в саркастическом тоне.

— Тут либо одно, либо другое. Либо эта девушка – альв, она для этого как раз достаточно необычная, либо она французская принцесса, которая приплыла сюда скрытно на шхуне, тайная дочь наполеоновского рода, его единственный ныне здравствующий потомок. Ее не убили, ей удалось бежать в Исландию. Кажется, я иногда слышу, как она во сне разговаривает по-французски.

Из всех теорий старика эта представлялась Гесту еще не самой безумной, и порой его сердце грела мысль о том, что он породнился с этим знатным семейством. А Грандвёр лишь отмахивалась от этой чепухи и рассказывала, что в разных местностях страны такое порой случалось.

— У нас в Крайних долинах как-то была работница, которая никому не говорила свое имя, – произнесла старуха с подушки и, прежде чем продолжить, долго и основательно пожевала свой язык. – А еще, помню, была одна нищенка, которая рожи корчила не хуже вот этой и говорила, что, мол, никто не знает, как ее зовут, а сама она и подавно. На севере Исландии зима сурова и порой отбирает у человека все. Ну, или кого-нибудь близкого. – Снова перерыв на жевание языка, а после прояснился вывод: – По-моему, великая свобода как раз в том, чтоб никак не зваться и жить радостно, как животное.

— Фух! Да она просто глупая! Не знает, как ее зовут! – подала голос Сельмина из своего отсека, где играла с Ольгейром двумя овечьими челюстями и одной берцовой косточкой^[56].

А сейчас, стало быть, эта безымянка решила дать имя своему ребенку. Гест предложил ей написать в уголке листа имя, которое она выбрала, но она снова оттолкнула перо и предложила ему самому придумать имя. Он заглянул ей в глаза, а она заглянула в глаза ему, и он ясно увидел: здесь мать разговаривает с отцом. И все же Гесту казалось, что он не совсем вправе дать этому существу имя, задать тон целой жизни, окрестить эту девочку, которую он пока даже и не признал своей дочерью. Болванская часть его мозга предложила имя Наполена, но у разумной части было предложение получше: он не мог отделаться от мысли, что единственным подходящим именем было – Хельга, в честь ангелочка с Нижнего Обвала, дочери Сньоульки и лиса-работника Йоунаса, ангела, улетевшего, едва Гест разглядел, что тот крылат.

В подушном реестре Сегюльфьорда, красивой книжке в кожаном переплете, которая постоянно лежала раскрытой на столе в кабинете пастора в Возвышенном, потому что записывать новых жителей городка приходилось часто, отмечено слегка клонящимся почерком преподобного Ауртни: «Хельга Хансдоттир, род. 14.08.1907». Так было заведено у исландцев: если отец ребенка неизвестен, то отчество производили от обезличенного местоимения «hans» – «его», переделанного в мужское имя Ханс. Двумя строками выше ее мать была записана как «Немая, мать Хельги (из Оудальсф.)» Правда, пастор пытался своими способами выяснить имя девушки и даже однажды встретил в собрании человека, которому был знаком ее родной хутор, Малый Угор. Тот сообщил преподобному Ауртни имя, но оно потом вылетело у него из головы. Девушка так и продолжала оставаться безымянной, а Гест – называть ее про себя Красой Ангельской – Энгильфрид.