Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 46 – Халлгримур Хельгасон

Но имелись кое-какие сомнения насчет того, были ли сами исландцы в восторге от сего вредоносного агрегата, который, как поговаривали, мог ослепить вспышкой и выжечь душу. Людей ставили перед огромным полотнищем, на котором был нарисован сказочный пейзаж с датскими мотивами, – и кое-кто считал, что, мол, если ты сфотографируешься на фоне датского полотнища в недостроенном сарае у Бууса, то частица тебя так и будет все время стоять перед датским полотнищем в недостроенном сарае у Бууса, и ты навеки так и останешься там в той же самой одежде, тех же башмаках. И из-за этого твоя жизнь окажется урезанной: ведь ты сам вызовешь собственный призрак, причем еще до смерти, и он вечно будет в таком виде: перед датским полотнищем в недостроенном сарае Бууса.

Но Геста привлекали все новшества; самое его имя требовало, чтоб он не отказывался ни от каких предложений. А еще за свою короткую жизнь он успел изведать, что те, кто отговаривает от чего бы то ни было, всегда ошибаются, и те, кто видит все в черном свете, всегда проигрывают – в частности, всему сияюще-светлому. Так что вскоре он уже встал в своем лучшем свитере, лучшем жилете, опираясь на изукрашенный столик, и позволил огненной вспышке выжечь свой портрет на мертвых скрижалях истории: и сотню лет спустя он по-прежнему будет так стоять – перед датским полотнищем в недостроенном сарае у Бууса, словно какой-нибудь идол – от одной мысли об этом просто жуть брала!

Лицо у него было серьезное (на фотографиях улыбаются одни лишь в стельку пьяные недоумки), глаза – лучисто-серые под светлыми бровями и высоким лбом; эти глаза не мигая смотрели в объектив и в будущее, словно знали, что взгляд, которому уготована сотня лет, должен быть мощным и сильным. Его волосы сейчас были короче, чем прежде, к тому же дочь предпринимателя, Бирте, которая всегда помогала своему отцу фотографу, зачесала их назад со лба мокрым гребнем. Ее Гест заметил лишь тогда, когда вспышка погасла и все уже минуло; перед фотографированием она стояла к нему слишком близко, а сам он был ослеплен ажиотажем. Но когда вспышечное ослепление прошло, то первым делом Гест увидел ее – дочь датского торговца. Едва она, одетая в длинное платье красно-бурого цвета, словно обрамляющее ее ладную фигуру, послала ему приветливый взгляд из глубин своего чистого лица с волевыми чертами, – то сверкнула другая вспышка. Бирте.

По пути домой Гест с трудом передвигал ноги – настолько он был переполнен ею, а всего-то дело было в коротком взгляде и улыбке уголка рта. Он-то ходил туда, чтоб ему с крыши убрали эту махину, – а вернулся, неся в своем сердце девушку.

И сейчас он думал лишь о ней – той малознакомой девушке, той великой Бирте. Он думал о ней даже больше, чем о Сусанне, и постоянно придумывал предлоги, чтоб заглянуть к Буусу, – что-нибудь другое, кроме жалоб на автомобиль, припаркованный в неположенном месте – на крыше его дома. В его голове эта огромная машина под огромным полотнищем превратилась в олицетворение странной и важной связи между Прибрежным и домом Бууса. То амур принял облик гигантской саранчи, которая с лугов купца заскочила прямо на крышу Гесту.

За десять дней эта громадина успела окуклиться, и теперь дерновая хижина напоминала новомодную двухэтажную постройку из будущего. Это возвещает их брак, общее хозяйство? Гест и Бирте? Прибрежный и Буус? А где свадьбу праздновать? Не мешало бы ему подтянуть свой датский. А правда, что датчане на завтрак, обед и ужин едят только поросятину? А на хлеб кладут какие-то кровеплоды?^[22] …Но постойте-ка, саранча – это же какая-то кара? Ну да, он об этом читал в школе, в Ветхом Завете. Но ведь наслал-то ее Бог: велел ей заполонить всю землю Египетскую за то, что египтяне скверно обошлись с Моисеем. А как же Сусанна? Это Бог мстит за те кожаные игры, которыми они занимались? Наш герой предавался с нею распутству бесчисленное множество раз на сеновалах, в хлевах, сараях и углах, в горах и долах – просто удивительно, как она до сих пор не забеременела! А как же немая ангелица из Оудальсфьорда? Она по-прежнему о нем думает? А как же работник, который бил ее, словно она ему принадлежит? Девятнадцатая зима в жизни нашего героя была удивительной – ее можно было смело назвать женской зимой.