Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 285 – Халлгримур Хельгасон

Через полмесяца в двери Эйрикова дома постучался хреппоправитель. Маульфрид на миг показалось, что это сама Смерть явилась к ней на крыльцо, чтоб забрать то, что забыла захватить в прошлый визит, – так изменился Хавстейн. Он уже много месяцев не показывался на людях, был слаб здоровьем, а лютая зима лишь усугубила это. Весь свой жир он истратил, остались одни кости, и, тем не менее, свой начальственный вид он сохранил в полной мере: «…прямо-таки стурарташно».

Все вновь вернулись на свои места: Гест в Эйриков дом, Энгильрауд в свою лачугу, осиротев на двух детей: малыш Греттир умер в ту же ночь, когда погибла его сестра. Хавстейн пришел поговорить насчет компенсации от хреппа за недавнюю катастрофу – самом настоящем возмещении ущерба от стихийного бедствия, которое сейчас получали многие, когда эта разрушительная зима наконец отступила. Купцы и сельдепромышленники, и норвежцы, и местные, отписывали хреппу большие суммы, сейчас длились недели взаимопомощи и настоящего социализма, ведь – жители России не дадут соврать – самый непреклонный революционер – это мороз.

Старик хреппоправитель вошел в гостиную-бадстову, поклонившись лежащему там старому приятелю, и аккуратно заговорил о том, что «на том берегу фьорда снежные лавины прочно вошли в обиход».

Лауси вытаращил глаза при свете коптилки и бросил ему в ответ со своего ложа:

Гест спрашивал себя: а что, если гибель Хельги – его наказание? Он впервые за две недели спустился с верхнего этажа, где лежал в печали, подобно Эгилю в алькове^[152], сжимая в кулаке Сельминин камешек. Но Анна проявила силу и несколько раз в день подавала ему еду и надежду, а в день его тридцатилетнего юбилея – чашку горячего шоколада от прекрасной Дианы и «Пера Гюнта» в красивом переплете, в исландском переводе Эйнара Бенедиктссона.

— Я считаю, что это я во всем виноват, – грустно проговорил Гест. – Это все из-за меня. Ведь я им продал ту землю.

— Ох! Человек не может быть виноват в таких катастрофах, – возмутилась в ответ Малла.

— Он всегда был против, – Гест кивнул головой в направлении бадстовы. – Говорил, что такую погибельную землю продавать нельзя, это все равно что несчастье продать.

— По-моему, это стурартовая точка зрения, – сказал хреппоправитель, стоявший между двумя порогами – кухни и бадстовы, но собственного мнения на сей счет не высказал, мол, как получилось, так получилось.

— Но без этого вы бы так в Прибрежном и куковали, в лачуге! – подала голос Анна. Она была горячей противницей всяческих лачуг. – А выживать-то надо.

— Да, да, да, – отозвался хреппоправитель, запихивая в рот солидную порцию табака.

— Да, так оно и есть, так оно всегда и было у нас в стране. У бедняков есть только два выбора: вусмерть упахаться или продаться, или даже то и другое вместе, – и с этими словами Маульфрид протиснулась в кухню, пригласила всех за собой и принялась разогревать кофе на плите, и там повторила: – Упахаться или продаться.

Затем она предложила хреппоправителю сесть за стол у окна и поставила перед ним единственную имевшуюся в доме чашку с подставкой для усов – бело-голубую фарфоровую изысканность.

Согласно последним данным, восемь человек погибли в самой лавине, а в вызванном ею наводнении на Косе – двое. Плюс мальчик, в ту же ночь умерший на руках врача. Таким образом, количество погибших из-за погодных условий и стихийных бедствий в ту зиму составляло двадцать восемь человек. Новый гробовщик, пришедший на смену Лауси, не успевал строгать гробы. В ту же ночь и на следующий день у устья фьорда обрушились еще две лавины, одна из них на Сегюльнесе, а в Хейдинсфьорде – три, все они обошлись без человеческих жертв, но последние лавины убили четырнадцать овчушек в доме и корову в хлеву.