Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 206 – Халлгримур Хельгасон

Сейчас в городке насчитывалось всего пять улиц, и еще больше их было на чертежах у преподобного Ауртни. Для пастора самого стало неожиданностью, что в нем, оказывается, дремал великий архитектор-планировщик – а он-то считал себя прежде всего музыкантом, а по выходным – поэтом. Два раза он, наедине с самим собой, назвал самого себя ренессансным человеком. В своих самых прихотливых грезах он испытывал желание послать своему датскому музыкальному критику, герру Мольдрику, копию своего плана улиц, а также фотографии нового города, который вырос здесь, так далеко за пределами музыкальной сферы датчан. Сельдеград в Сегюльфьорде!

Для преподобного Ауртни прогулка по этим новым улицам сопровождалась совершенно особым чувством: это было все равно что гулять по нотам собственной мелодии!

Они вынесли ее из бадстовы на особых носилках, которые по этому случаю сколотил Лауси, и слегка напоминали гробоносцев с гробом: Гест, Скафти и Свенни, Магнус Пустолодочный и двое Южных лебедей. Старухе тотчас резанул по глазам свет, и она со стонами закрыла их руками, ведь под открытым небом бывала в последний раз семь лет назад – в ту зиму, когда во фьорде свирепствовал дифтерит и семье пришлось несколько недель провести в корабле-карантине.

Они осторожно понесли ее через Озерные туны, а когда проходили мимо Старого хутора, Грандвёр уже отняла ладонь от глаз и положила на руку Гесту, а на устах у нее ощущался вопрос. Гест попросил остальных остановиться, они опустили ее на траву, быстро сохнущую после ночных осадков. Небо над моредивным фьордом было сине-пятнистым, чайки и гагары с пением пролетали сквозь восхитительный рыбный запах, исходивший от горы бочек у базы Ветлесена. Там стояли непроданные бочки двухлетней давности, числом две тысячи, 1912 года выпуска, до краев полные насквозь протухшей селедкой, и исходили прогорклыми слезами. Поговаривали, что одной такой слезинки достаточно, чтоб очистить от публики целый дворцовый зал.

— Скажите мне: это Старый хутор? – вопросила старуха, глядя на поросший травой фасад с добродушным изумлением, словно он был одной из египетских пирамид. Гест ответил утвердительно и тотчас смекнул, в чем дело, склонился к ней и поддержал ее голову, чтоб она могла лучше оглядеться. Старой женщине было интересно узнать новое про Косу, выражение лица у нее вновь стало как у ребенка. Ой, как все изменилось! Все мечты исполнились, отстроились: вот они тут – стоят вокруг!

Вот недавно возведенная Школа для детей, бетонная, о двух этажах, а за ним дикарская Ветлесенова база, над которой горой высились бочки.

Старая Грандвёр подняла палец в направлении горы бочек, которая выглядела грандиозно, хотя ценности не представляла, – открыла рот, чтоб что-то сказать, но не нашла слов. Затем она перевела взгляд на следующие новостройки, при виде искусной плотницкой работы ее лицо озарялось сиянием, она подымала брови.

Далее к северу была база Фалька, склад – безоконное деревянное диво, а рядом с ним величавый жилой дом в норвежском стиле, цветом как рыже-полосатый кот – стены желтые, карнизы белые, затем Бокновикова жиротопня со своей тридцатиметровой прямой трубой, затем громадный комплекс Сёдаля – настоящая деревянная симфония для глаз: селедочная фабрика, склад, бондарная фабрика, а также жилой барак и дом для семьи – все стоит вместе, все в едином стиле. Из трубы бондарной фабрики вился величественный белый дым, который красиво подхватывал ветерок. Затем следовали новые хоромы норвежца Якобсена, которого преподобному Ауртни удалось временно приткнуть между Сёдалем и Буусом, а на земле за фьордом, если взгляд престарелых глаз мог простираться так далеко, виднелся сам дворец – самое большое здание во всей стране, циклопическая стена красного цвета на кирпичном фундаменте, в пятьдесят метров длиной, с несметным количеством белых окошек, а чуть подальше – поднебесная труба. Она тоже дымилась, хотя на самой фабрике было тихо: разумеется, там испытывали электротурбину.