Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 180 – Халлгримур Хельгасон

— Алло?

Комод собрался было ответить и поднес губы к воронке для рта. Но напряжение было столь сильным, что телефонист не смог выдавить из себя ни слова. Зато всю его голову охватил яркий румянец, словно его окатили из ведра, и голова мелко-мелко затряслась. Все так и вышло, как думал Народ: телефонист пал жертвой своей стеснительности. А на том конце голос из воронки кричал и бранился:

— Алло! Кто это, черт возьми! Алло, я сказал!

По толпе пробежал испуг, и люди, непривычные к новой технике, отпрянули от телефонного аппарата, словно он собирался взорваться. Гесту на грудь навалился стоящий впереди сосед, и наш герой увидел, как хреппоправитель обронил фуражку, когда отшатнулся прямо на двух рослых парней. Но бывалый Сёдаль подошел к телефону, сказав, что это, мол, всего-навсего его брат, он, мол, всегда так себя ведет, – и взял воронку из рук Комода.

— Алло! Говорит Йохан Сёдаль. Это Йостейн? Это твой брат Йохан.

— А, Йохан! Ой, как же… а ты… ты пришел?!

Тут все поняли, что собеседник на том конце пьян в дым.

— Нет, я из Сегюльфьорда звоню!

— Слушай, а вторая бутылка где? У тебя вторая бутылка?

— Йостейн!

— Она сегодня у меня на столе была. А сейчас я ее найти не могу. Ты ее взял?

Вот таким был первый разговор Сегюльфьорда с большим миром за семью горами. Большой мир сердился, был пьян и требовал бутылку.

Ночь была прекрасна, и все люди разлетелись кто куда, умчались по воздуху, окрыленные тем фактом, что сейчас в их городке стало все как у людей, а сам он – часть большого мира; они снова и снова перебирали в уме события минувшего дня, вечера и ночи. Просто не верится! Когда-то Гест ходил через горы в Оудальсфьорд с несколькими словами за пазухой, а вернулся с тремя, размокшими и романтичными, а сейчас слова перелетели через Перевал на восток страны, докуда три дня пути верхом, и прилетели обратно в мгновение ока, быстрее самого мощного вихря. Ни один человек, имеющий мозг, не смог тотчас заснуть, и кое-кто вопрошал самого себя и свою подушку, не позвонить ли им, скажем, своей мамаше Сигюрфрид, до сих пор проживающей на хуторе Склон в Лагуне, которую они уже шестнадцать лет не видали.

Но что ей тогда сказать? Мол, обшили ли бадстову на Южном Хуторе досками?

Все переживали, что новинка плохо скажется на исландском языке. От слишком частого употребления он испортится. Ходили слухи, что какой-то человек из Фагюрэйри проговорил по телефону целых двадцать семь минут подряд. Как такое вообще возможно? О чем можно так долго говорить? Говорить одну правду так долго нельзя, значит, тот человек что-нибудь наврал. А другие представляли, что если техника распространится, как уже произошло за границей, то всю страну охватит эпидемия болтовни, и в связи с этим переживали за судьбу книг.

Гест замешкался у телефонной станции за разговором, когда Оули Большой спросил, мол, не подвезет ли он его до дому на лодке для строителей, а то своя у него сломалась. Бригадир-норвежец жил на том берегу фьорда, в здании новой фабрики, которая должна была вот-вот открыться. На бесселедочье и мужчины, и женщины для развлечения прогуливались на причал к Сёдалю или к Буусу и рассматривали это роскошество: никто до сих пор не видал такого – ну и домина, настоящий дворец! По вечерам там часто толпилось много народу – и все наблюдали, затаив дыхание, за каким-нибудь рабочим, карабкающимся с кирпичом вверх по высоченной трубе, которая все тянулась и тянулась к небесам. Гест попрощался со Скафти, и они с Оули поплыли по ночной глади фьорда под громкий моторный лай. Большой норвежец расселся на скамье, как дружелюбный полярный медведь на крепком айсберге, а у борта реяли несколько чаек – скорее из какого-то чувства долга, чем в надежде на поживу. На последнем отрезке пути Гест заглушил мотор: так было принято – чтоб сэкономить топливо, при штиле дать лодке самой заскользнуть в гавань. Причал возле будущей фабрики Эвигеров еще не был достроен, и Гест причалил лодку к небольшому грузовому кораблю, стоящему у берега. Тишина стояла словно высеченная в скале, навек врезанная в толщу породы, ее нарушало лишь вууканье двух пар гаг, покачивающихся на волнах близ будущего причала, – этих птиц, у которых от природы самец и самка разного цвета, словно брак у них межрасовый.