Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 107 – Халлгримур Хельгасон

Священнослужитель из Возвышенного строго посмотрел на сислюманна, размышляя, чтó ответить на такие беспардонные слова, – и наконец выбрал то, что часто говорил самому себе:

— Здесь все богатеют от селедки. Не в последнюю очередь страна!

Засим он пожелал спокойной ночи и ушел к себе в дом. Сислюманн и подсислюманчик молча стали спускаться с горы. Солнце уже взошло из моря, и его красота заслуживала отдельного описания, настолько необычным было зрелище: кроваво-алый щит стоял на кромке моря и разливал багрянец по брюхам туч, а сливочно-желтый свет лучей – по горам и домам, кораблям и бочкам, а также по веселящимся троллям на причалах. Но они не окаменели, а продолжали вовсю танцевать: грубые башмаки взмывали над засыпанным чешуей полом и от души хлопали, приземляясь.

На северном берегу в воздухе плясали чайки и орали друг на друга. По моревизору передавали восход солнца в прямом эфире. Гест остановился, переваривая это зрелище.

Он стерпел огорчение и отвел Ольгейра домой в землянку. Его нянька Сельмина все еще находилась во власти веселья, как и он сам, а мать Гестовой дочери – терпеливая и безмолвная женщина-альв забрала мальчика и убаюкала его. Лауси вовсю спал с открытым сборником рим на груди. А он-то думал, старик его по срочному делу звал…

Сам Гест был не в состоянии уснуть, он чувствовал: такой ночью грех не воспользоваться, и он повернул от солнца и от Прибрежного снова туда, где шумела толпа, лишь ненадолго задержавшись на мочеиспускательной полянке близ Старого хутора, чтоб вылить содержимое своего кожаного чулка. Не успела его струйка долететь до дернового куба, как рядом с ней блеснула другая: то был старый Йеремиас, один из двух еще здравствующих Пророков. Гест пожелал ему доброго вечера, хотя на дворе уже наставало утро, и потом они вместе молчали в две струи, озаряемые солнцем, так что казалось – они мочатся чистым золотом. В конце концов Йеримиас спросил:

— Много народу полегло?

Гест не понял.

— Не мешкай долго. Нам нужно стянуть все силы!

Гест заглянул в глаза старика – два сияющих стальным блеском шара, затянутых голубыми облаками глаукомы, и тут вспомнил, чтó рассказывали о мрачных воззрениях «пророка»: Йеремиас, в старости своей, искренне верил, что каждую ночь идет битва: местные против пришлых, а поутру он ходил по тунам и считал кровавые пятна: он был убежден, что видит, где пролилась исландская кровь, а где норвежская.

Близ Морской хижины Гест набрел на своего друга Скафти, сидевшего на туне, раскинув ноги, с окровавленным лицом. За этим скрывалась забавная история: он сцепился с Йеппи Большим. Йеппи Большой в то лето был легендой Сегюльфьорда – могучий норвежский моряк-селедочник с глубокими глазницами; пил он за троих, но слеп был на оба глаза, зато дрался больше всех: иногда ему случалось отдубасить не того, а один раз даже женщину – и вот сейчас наш Скафти схлопотал от него пощечину, так что губа треснула.

Гест помог другу подняться, и они вместе стали продираться сквозь толпу, расцвеченную то зуботычинами, то ласками, пока не встретили у северо-восточного угла церковной ограды своих знакомцев – парнишек с улыбками до ушей, потягивающих «адский сок» из горла. Они выслушали рассказ о столкновении Скафти с Йеппе Большим – и повеселились от души: