Книга Красный гаолян, страница 209 – Мо Янь

Что же до нашего большого черного мула, то упряжь оказалась для него слишком тесной, а телега – слишком легкой. Ему хотелось бежать, но дядя Лохань натягивал узду в его пасти, от чего мул ужасно обижался и нарочно высоко вскидывал копыта.

Дядя Лохань ворчал себе под нос:

— Вот ведь скоты… Нелюди… По соседству всю семью убили… хозяйке живот вскрыли… ребеночек, что только-только оформился, лежит сверху… Грех-то какой… А плод этот – как мышонок без шкуры… В котлах моча плещется… вот же скоты…

Дядя Лохань разговаривал сам с собой. Возможно, он и знал, что дедушка его слышит, но не поворачивал головы. Он крепко ухватился за хомут, не давая мулу воли, и тот встревоженно размахивал хвостом, словно бы обметая оглобли. Воторой мул, что шел за телегой, понурил голову, и непонятно было, какое выражение преобладает на его длинной морде: злость, стыд или отчаяние.

Отец четко помнил, что телега, на которой к нам домой привезли вторую бабушку и труп его сестренки, добралась до нашей деревни к полудню. Тогда дул сильный северо-западный ветер, на улицах пыль стояла столбом, а на деревьях шуршала листва. Воздух был сухим, и у отца шелушились губы. Когда он увидел, что на околице появилась длинная телега, в которую запряжен один из черных мулов, а второй тащится позади, то пулей помчался поздороваться. Он заметил, что дядя Лохань ковыляет, прихрамывая, а колеса телеги вращаются с трудом. В уголках глаз мула, дедушки и дяди Лоханя образовалась корочка, похожая на воробьиный помет, а на нее налип слой серой пыли. Дедушка сидел в телеге, сложив руки перед грудью, как глиняный божок. При виде всего этого отец не рискнул открыть рта. Он отбежал метров на двадцать от телеги и своим носом, а точнее, не совсем носом, а чем-то сродни чутью у животных, уловил исходивший от телеги недобрый дух. Отец помчался домой и, задыхаясь, крикнул бабушке, мерявшей шагами комнату:

— Мам, мам! Названый отец вернулся! Мул тащит телегу, в ней труп! Названый отец сидит в телеге, дядя Лохань ведет мула, а за телегой привязан еще один мул.

Когда он закончил свой доклад, бабушка изменилась в лице, замялась ненадолго, а потом выбежала на улицу вслед за отцом.

Большая телега еще раз-другой дернулась, скрипнула и остановилась у наших ворот. Дедушка неуклюже спрыгнул и налитыми кровью глазами уставился на бабушку. Отец испуганно смотрел в эти глаза, и они напомнили ему камень «кошачий глаз» на берегах Мошуйхэ, цвет которого менялся с каждым мгновением. Дедушка со злостью сказал, обращаясь к бабушке:

— Ты ведь этого хотела!

Бабушка не рискнула оправдываться, она с опаской подошла, а вслед за ней и отец приблизился к телеге. Под одеялом, в складках которого скопился толстый слой чернозема, лежал какой-то выпуклый предмет. Бабушка приподняла уголок и тут же отдернула руку, будто обожглась. А отец сверхчувствительным взором успел рассмотреть лицо Ласки, похожее на гнилой баклажан, и перекошенный одеревеневший рот сестренки.

Этот распахнутый рот вызвал у отца воспоминания. Вопреки воле бабушки он несколько раз ездил в Сяньшуй. Дедушка велел ему называть Ласку второй мамой. Поскольку вторая бабушка относилась к отцу с большой теплотой, то и он был о ней хорошего мнения. В глубинах памяти отца давно уже сформировался образ второй бабушки, и он встретился с ней как со старым другом. Малышка Сянгуань заполняла все вокруг сладким обращением «братик». Отцу очень нравилась смуглая младшая сестренка, нравился мягкий светлый пушок, пробивавшийся на ее лице, и блестящие глазенки, похожие на медные пуговки. Но каждый раз, когда он увлеченно играл с маленькой тетей, не в силах расстаться с ней, бабушка отправляла кого-нибудь вернуть его домой. Его насильно усаживали на мула, он поворачивался, видел слезы в глазах малышки, и на душе становилось тяжело. Отец не мог взять в толк, почему мать и Ласка так люто друг друга ненавидят.