Книга Красный гаолян, страница 135 – Мо Янь

— Краса, тебе уже пятнадцать, уже взрослая. Попробуй потеребить «перчик» Доугуаня, если встанет, значит, это твой мужчина.

Мать от стыда чуть не заплакала.

Отцу сняли швы. Когда он спал в хибарке, мать тайком проскользнула внутрь, движения ее были тихими, а лицо горело. Она присела рядом с отцом, аккуратно стянула с него штаны. В лунном свете мать увидела, что отцовский «перчик» после ранения стал уродливым до невозможности, а головка приобрела какой-то диковинный вид. Мать бережно стиснула «перчик» потной рукой и почувствовала, как он постепенно становится горячее, набухает и пульсирует в ладони, словно сердце. Отец распахнул глаза, покосился на нее и спросил:

— Краса, ты чего творишь?

Мать вскрикнула от ужаса и бросилась прочь, но на выходе с разбегу врезалась в моего дедушку. Дедушка взял мать за плечи и спросил:

— Краса, в чем дело?

Мать громко заревела, вырвалась и умчалась прочь.

Дедушка вошел в хибарку, а потом, как сумасшедший, выскочил наружу, разыскал тетку Лю, стиснул ее груди и забормотал:

— И впрямь одна головка чеснока еще острее! Еще острее!

Он пальнул в небо трижды, затем сложил руки в молитвенном жесте и громко крикнул:

— Небо смилостивилось надо мной!

Дедушка постучал костяшками пальцев по стене. В комнату пробивались косые солнечные лучи, освещая местные глиняные фигурки, расставленные на вытертом до блеска столике для кана. На белом окне были наклеены оригинальные аппликации, вырезанные рукой бабушки. Через пять дней все здесь в пылу сражения окончательно обратится в пепел. А сейчас еще десятое число восьмого лунного месяца одна тысяча девятьсот тридцать девятого года. Дедушка с согнутой раненой рукой на перевязи, весь пропахший бензином, только что вернулся с шоссе. Они с отцом вместе закатили под дерево во дворе искореженный японский пулемет и ринулись в дом искать серебряные монеты, припрятанные бабушкой.

Судя по звуку, в стене была полость, и дедушка вытащил пистолет, ударил по стене и тут же пробил дыру, сунул руку внутрь, достал маленький красный сверток, потряс его и услышал звон. Монеты высыпали на кан и пересчитали, оказалось ровно пятьдесят серебряных.

Дедушка сказал:

— Пойдем, сынок.

— Куда, пап?

— В уездный город, купим патроны, поквитаемся с Рябым Лэном.

Отец и дедушка добрались до северного края уездного города, когда солнце уже клонилось на запад, между стеблями гаоляна петляла, словно длинный темный дракон, железная дорога, по которой с грохотом ездили туда-сюда черные поезда. Бурая угольная копоть кружилась над верхушками гаоляна, рельсы блестели, как чешуя дракона, и слепили глаза. От пронзительного свиста поездов у отца трепетало сердце, и он вцепился в дедушкину руку.

Таща за собой отца, дедушка добрался до высокой могилы, перед которой стояла каменная стела в два человеческих роста. Плоские иероглифы на стеле давно уже отвалились, прочесть надпись было невозможно. Вокруг могилы росло несколько старых кипарисов, таких толстых, что и вдвоем не обхватить. Их темные кроны шелестели даже в безветренную погоду. Сама могила в окружении красного гаоляна напоминала темный остров.

Дедушка вырыл перед стелой яму и спрятал туда пистолет. Туда же отправился и браунинг отца.

Они перебрались через железную дорогу и увидели высокую арку, ведущую в город. На башне над ней реял японский флаг, красное солнце на флаге в косых лучах заходящего солнца казалось еще более ярким и блестящим. По обе стороны от арки стояли часовые, слева – японец, справа – солдат государственных войск^[91]. Китаец допрашивал приходивших в город людей, а японец стоял с оружием на изготовку и наблюдал за происходящим.