Онлайн книга «Смерть пахнет сандалом»
|
Только теперь я почуял горьковатый аромат первоклассного женьшеня из черной чаши, которую нес, как драгоценный сосуд, Сяоцзя. Про себя я невольно исполнился уважения к тому, насколько обстоятельно относился к своему делу почтенный Чжао Цзя. В неразберихе, возникшей после совершения основной части казни, палач сумел сварить женьшеневое лекарство. Возможно, он еще до казни по заранее намеченному плану поставил вариться под навесом горшок с целительным отваром, предвосхищая дальнейшее развитие событий. Сяоцзя шагнул вперед с черной чашкой в одной руке, взял другой суповую ложку, зачерпнул отвара и поднес питье ко рту Сунь Бина. Как только ложка коснулась губ смертника, рот того жадно раскрылся, как у слепого щенка, наконец ухватившего материнский сосок. Рука Сяоцзя дрогнула, и большая часть отвара пролилась Сунь Бину на подбородок – туда, где когда-то развевалась пышная борода. Чжао Цзя недовольно проворчал: — Осторожнее! Но Сяоцзя – мастер резать свиней и собак – явно не был приспособлен для такой деликатной работы. Зачерпнув вторую ложку, он снова больше половины пролил на грудь Сунь Бина. — Ну что ты делаешь? – Чжао Цзя явно расстроился и сунул фонарь в руки Сяоцзя с словами: – Держи фонарь, сам поить буду! Не успел он взять черную чашу из рук Сяоцзя, как вперед шагнула Сунь Мэйнян, выхватила у него чашу из рук и мягко проговорила: — Над тобой, батюшка, было совершено великое злодеяние. Попей вот женьшеневого отвара, попьешь, может быть, полегчает… Я увидел, что глаза Сунь Мэйнян были полны слез. Чжао Цзя по-прежнему высоко держал фонарь, Сяоцзя поддерживал подбородок Сунь Бина, а Мэйнян зачерпнула отвара и, не расплескав ни капли, влила его Сунь Бину в рот. Я забыл, что передо мной преступник на помосте. На миг показалось, что передо мной возникла семейная сценка: три человека ухаживают за больным родственником и отпаивают его лекарством. Попив отвара, Сунь Бин значительно воспрял духом. Дышал он уже не так тяжело, шея могла удерживать вес головы, он уже не сплевывал кровью, да и одутловатость лица, похоже, тоже немного спала. Мэйнян передала черную чашу Сяоцзя и взялась развязывать веревки из бычьей кожи, которыми Сунь Бин был привязан к кресту, нежно приговаривая: — Не волнуйся, отец, сейчас домой пойдем… В моей голове возникла пустота, какое-то время я не понимал, как быть с тем, что происходило у меня перед глазами. А стреляный воробей Чжао Цзя сунул фонарь в руки сына и протиснулся между Сунь Бином и Мэйнян. В его глазах поблескивал холодный свет. Чжао Цзя издал сухой смешок и проговорил: — Очнись, невестка, этот человек в глазах императорского двора – опасный преступник, если мы его отпустим, то нас всех вырежут под корень! Вытянув руку, Сунь Мэйнян влепила ладонью по лицу Чжао Цзя пощечину, а затем и меня наградила затрещиной. Она встала перед нами на колени, и изо рта ее вылетел горестный вопль. Она с плачем причитала: — Отпустите моего отца… Умоляю вас, отпустите моего отца… В ярком лунном свете я увидел, как простолюдины перед помостом тоже бухнулись на колени. Они кричали невпопад, но слова были те же: — Отпустите его… Отпустите… Внутри меня все бушевало, я без конца тяжело вздыхал. Эй, народ, откуда вы можете разобраться, что происходит у вас перед глазами, откуда вам знать, что на душе у Сунь Бина, вы лишь видите, что он мучается на помосте, но подумали ли вы, что то, как он большими глотками глотал женьшеневый отвар, говорит о том, что он не желает умирать, но он и жить не желает. Если бы он хотел жизни, то еще вчера ночью сбежал бы из тюрьмы, и даже духи бы не знали и демоны не ведали, где он гуляет на свободе. В сложившихся обстоятельствах я тоже мог лишь спокойно созерцать и ждать. Подвергшись такой жестокой казни, Сунь Бин уже уподобился небожителям, а я был не в состоянии противостоять воле небожителя. Я махнул стражникам и негромко приказал убрать Сунь Мэйнян с помоста. Та изо всех сил вырывалась, ругалась грязными словами, но справиться с четырьмя стражниками ей было не под силу. Они вытолкали и стащили ее с помоста. Я велел стражникам разделиться на две смены, одна должна была нести караул на помосте, другая – отдыхать. Каждый полный час они должны были сменять друг друга, а отдыхать могли в пустом доме на улочке, прилегающей к Академии Всеобщей добродетели. Заступившим в караул стражникам я сказал: |