Онлайн книга «Тринадцатый шаг»
|
Человек умоляет лодочника сейчас же пуститься в плаванье. Лодочка медленно приходит в движение. Ахнуть они не успели, а обезьяна вытянула громадные лапищи и ухватилась за борт. Человек вцепился в мальчика, не желая его отпускать, а малыш все тянул ручки, и изо рта его раздавался прерывистый плач: мa – мa – мa. Обезьяна вперилась в человека, имея в виду следующее: «Какой же ты злодей! Несколько лет забиралась я в горы за водой для тебя, обшаривала леса в поисках плодов для тебя, травы целебные собирала для тебя, когда ты болел, собственной рукой помогала тебе вытираться, когда ты ходил по большой нужде, целомудрие девичье тебе отдала, родила тебе здорового мальчика, а ты… Предатель! Горе горькое…» Когда тебя прибило к этому заброшенному острову, Изранен, голоден, на краю жизни ты был. Раба твоя сжалилась и сберегла красавца, Принесла тебя к себе домой и выходила тебя. Раба твоя забиралась для тебя по лианам за фруктами, Раба твоя преподнесла тебе девичье сокровище, Ласками и заботами даровала тебе легкую жизнь, И ты ведь тоже прислушивался к моим желаниям, Ты говорил, что, даже если осушится море и распадутся камни, Дружбу и любовь разделишь со мной в этом персиковом источнике[75]. И кто бы мог подумать, что не успела слюна на подушке просохнуть, Не успело эхо клятвы в ушах смолкнуть, как ты, ты, ты… Как ты похитил моего сына, бросил дом рабы твоей, И бессовестной, неблагодарной скотиной бежал в мир людской. Спрашиваю тебя: чего такого хорошего среди людей, Что вынудило тебя безжалостно покинуть твою рабу? Не знаешь, что ли, что лисы на крышу храма запрыгивают, когда монахов в нем нет? Не знаешь, что ли, что вороны и крысы поселяются в приказе, когда чиновники не у дел?[76] Пожар лесной взмывает к небесам, Нет рыбы и креветок в безбрежных реках и озерах. Решил уж уходить, так уходи один, Оставь дитя, чтобы была у твоей рабы радость до конца жизни. Ах… Горе горькое… Когда смотритель хищников допевает песню, у него лицо уже все в блестящих под лунным светом слезах. Хищники отдыхают под луной, а последние ноты песни скорбно шелестят, подобно перьям в хвосте феникса. — А дальше что? – тоскливо спрашивает косметолог. Смотритель хищников поднимает руки и рукавами вытирает слезы, от высоко выводимой песни горло у него охрипло – И пускай оно себе хрипит, все равно голос звучит мощно – В этом хрипе столько же увлекательной силы, сколько в звуках гонга, которым прерывается действие в сычуаньской опере – Наконец он говорит: — Песня матушки-обезьяны, в которой горе перемежалось с негодованием, поставила человека в безвыходное положение, ни туда ни сюда ему дальше. Матушка-обезьяна сказала: ослепла я, не разглядела твою истинную личину. Если уж на то пошло, то отправляйся восвояси, ведь, как известно, «несладка насильно сорванная дыня», «веревками супруга к себе не привяжешь», прошу я только дитя оставить мне. Мальчик, разглядывая груди матушки-обезьяны, жадно бормотал: ма-ма-ма… Человек сказал: нет, я не могу расстаться с сыном. Обезьяна ответила: неужто ты думаешь, что я могу? Не зря молва гласит: «Тревожится мать, когда сын отправляется в путь за тысячу верст!» Человек сказал: ради его же будущего отпусти нас. Обезьяна ответила: нет, тогда бери меня с собой, ребенку я нужна. |