Книга Тринадцатый шаг, страница 38 – Мо Янь

Он приоткрывает рот, чтобы призвать к рождению сверх-Эйнштейнов, но выплевывает из себя бесформенный звук: большая ладонь зажимает тщетно пытавшуюся подать голос пещеру.

— Учитель Фан, ты же уже умер! – сурово грохочет сверху, в одном метре и двух сантиметрах над ним, низкий голос. – У мертвых нет права лясы точить!

Я согласен с твоей точкой зрения, нет у мертвых права голоса. Если бы покойные безостановочно говорили, то наш тихий мир сразу обернулся бы разноголосым хаосом, который наблюдается на птицефермах; если бы покойные не прикрывали незамедлительно рты, то у живых сплошь и рядом наблюдались бы постоянные запоры, окоченевшие руки и ноги, бирюзовый налет на языке, толщиной с медную монету. И все же, директор, я так тревожусь за моих учеников, все рассчитываю увидеть среди них сверх-Эйнштейнов, сверх-Кюри, сверх-Ян Чжэньнинов, сверх-Ли Чжэндао^[38], сверх-Марксов, сверх-Лениных…

Грубые и сильные указательный и большой пальцы директора школы крупными клешнями краба или массивными стальными щипцами приближаются к неугомонным щекам учителя физики – как раз кстати на щеках имеются две овальные ямочки, прежде считавшиеся показателем красоты, а теперь ставшие прекрасными метками, попав в которые удобно зажимать рот.

Фан Фугую только и остается, что унять обуревающий его брюхо энтузиазм и сглотнуть туда переполняющие его глотку и просящиеся наружу речи. Слова идут ко дну с негодованием непризнанного таланта, который, проходя через многочисленные препятствия и изломы, в конечном счете превращается в свободно плавающее в кишечнике неиссякаемое облако газов.

Он позволяет нам заглянуть в мыслительные процессы, творящиеся в голове директора школы: слыхал я как-то шаньдунские частушки на улице, зачитывал их тучный старик, умело вещавший из книг о «Втором братце У». Подвеска дребезжит, точь-в-точь как повествователь громко колотил дощечками уточек-мандаринок: дзинькает да тренькает, дзинькает да тренькает, подзинькало, потренькало, и начинается напев, сегодня мы ни о ком другом говорить не будем, кроме как о Втором братце У Суне, славном молодце из Шаньдуна. Говорил он, что У Сун познакомился со Второй сестрицей Сунь и прикинулся пьяным на склоне Креста… Говорил, что У Сун был высоким, а Вторая сестрица низенькой, так что не под силу ей было никому навешать люлей. В штанах У Суна образовалась дырища, а в штанах Второй сестрицы – брешь… Пошла она в прохудившихся штанах, как вдруг ощутила, как ей несколько раз вдарили по копчику. Говорил он, что Вторая сестрица шла и думала, думала и шла: с давних времен известно, что шмель умирает, а жало не умирает, но никогда не сказывалось, что человек умирает, а хрен остается здравствовать! Знали б мы раньше, что водится за У Суном такой грешок, то предупредили бы вас заранее, Вторая сестрица…^[39]

Директор школы, раскусив самую соль частушки, не удерживается и прыскает, и сопровождающие покойника в траурном шествии люди разом поворачивают головы в его сторону. Директор школы снова горько усмехается и глубоко выдыхает.

А мысли в мозгу директора школы все не унимаются: слыхивал я, что у жабы, если ободрать с нее всю кожу, сердце продолжит жить, а что, если у человека Фан Фугуя после смерти рот еще будет разеваться? Дзинькает да тренькает, дзинькает да тренькает! Слова зачастую навлекают на живого человека беду, к чему нам еще твоя мертвая белиберда! Если не прислушаешься к моим увещеваниям, то найду по твой рот марлевую затычку.