Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
Мы, несколько бандитов-солдат, согнувшись, с ружьями в руках – деревянными ружьями, выкрашенными черной тушью, – описали два круга по сцене и расстреляли несколько куриц местных жителей. Когда мы стреляли, за кулисами хлопнули несколько пистонов, и на сцену сразу же выбросили несколько бутафорских куриц. Мне ужасно хотелось получить работу с пистонами за кулисами, но наш командир не разрешил. Так называемая сцена была просто кучей желтой земли, набросанной на ровную поверхность, высотой примерно в полметра. Сверху ее покрывала драная циновка. По краям сцены стояли две скамейки, на которых сидели музыканты: один – с хуцинем, а второй – с гонгом. Перед сценой возвышался шест, увенчанный газовой лампой. Лампа была настоящей находкой! Вместо лампочки использовалась асбестовая сетка, а снизу подведен маленький насос для подкачки воздуха. Чем больше качали, тем ярче она горела. Этот свет горел по-настоящему ярко, ничуть не фальшиво. Если посмотреть на лампу с минуту, а затем перевести взгляд, то ночная тьма становилась чернее чернил. Товарищи, есть один вопрос, который я никак не могу понять: почему прежняя ночная тьма была такой черной? Часто бывало, что хоть глаз выколи, а сейчас такой темноты больше нет, куда же она вся подевалась? Описав по сцене два круга, мы, по сути, переставали быть нужны. Главные герои на сцене голосили свои арии под аккомпанемент скрипучего хуцина. Что они пели, я разобрать не мог. Может, кто-то и понимал, но это их дело, которое меня не касалось. Мы с парой одноклассников, игравших солдат-разбойников, сидели на скамейке за так называемыми кулисами, продрогшие до соплей, с ноющими от холода, будто бы обгрызенными кошкой ногами. Смотреть пьесу, которую мы видели уже десятки раз, было неинтересно, единственное, что радовало глаз, – это лицо Го Цзянцин, но она всегда стояла лицом к зрителям, и мы видели только ее спину. А поскольку в ее спине не было ничего интересного, я стал разглядывать зрителей. В кругу света газовой лампы кучками сидели несколько десятков местных жителей. Посидев немного, пожилые люди взяли свои скамейки и ушли, под сценой остались только десяток с лишним сопливых подростков. Парнишки не боялись ни холода, ни жары, ни трудностей, ни смерти, ведь они как раз пребывали в самом что ни на есть революционном возрасте. На дворе стоял лютый мороз, на реке трещал лед, на земле лежал иней, мы в своих ватниках продрогли до костей, а у главных героев на сцене, одетых совсем легко, я думаю, уже и кровь застывала. Лица этих пареньков возле сцены постепенно расплывались, но под ослепительным светом лампы я отчетливо разглядел, что они немного странные, а их гримасы сильно напоминали маленьких оборотней, в которых превращались лисы. Чем больше я смотрел, тем больше они казались мне злыми духами. Неудивительно, что они не мерзли – оказывается, они были лисицами! У лис мех к зиме становится только гуще, разве могут они мерзнуть? Я вспомнил историю, которую рассказывал Седьмой дядя. Он редко рассказывал истории, но уж если брался, то всегда это было нечто потрясающее. — При старом режиме, – рассказал он, – одна оперная труппа остановилась в дрянной гостинице и очень беспокоилась, что никто не приглашает их играть и не на что купить еды. Вдруг появились два очень представительных человека, одетых в халаты и шапки, они сказали, что у них дома готовится большое торжество, и они хотят пригласить труппу выступить, и тут же выложили столбик серебряных даянов в качестве задатка, отчего руководитель труппы чуть не упал в обморок от радости. Под вечер прибыло более десятка крытых конных экипажей, которые выстроились на улице в длинную вереницу. Возницы были одеты в пальто с лисьими воротниками и выглядели очень внушительно. Лошади, запряженные в повозки, все были гнедыми, без единого пятнышка, глаза – словно медные бубенчики, а уши – как острые бамбуковые листья, и все такие упитанные и гладкие, словно восковые свечи. Актеры поспешно погрузили в повозки сундуки и забрались внутрь сами. Они еще никогда не удостаивались такого приема и, сидя в роскошных экипажах, были смущены неожиданной милостью. Руководитель труппы, даже сидя в повозке, не забывал проводить с актерами идеологическую работу, призывая их выложиться по полной, добиться громкого успеха и заработать побольше денег на Новый год. Актеры, естественно, тоже рвались в бой, им не терпелось поскорее выйти на сцену. Они сели в повозки на закате, проехали какое-то время, и сумерки постепенно сгустились. Внезапно всех одолела тревога. Они почти разом поняли, что не слышат ни стука копыт, ни скрипа колес, только завывание ветра. Набравшись смелости, руководитель труппы приподнял занавеску на окне, выглянул наружу, вскрикнул: «Матушка моя!» – и резко побелел. Он увидел, что повозки летят по воздуху. В свете полумесяца стремительно убегала назад сероватая земля, серебристые реки и оголенные верхушки деревьев. Актрисы побледнели от страха и дрожали всем телом; актерам было немногим лучше. Однако руководитель постепенно успокоился, ибо, как говорится, не смелей, когда вокруг спокойно, и не робей, когда доходит до дела. Неизвестно, как далеко они улетели, но в какой-то момент почувствовали, как повозки начали постепенно снижаться сквозь облака и наконец коснулись земли. На дрожащих ногах, с бешено бьющимися сердцами и стучащими зубами, все выбрались из летающих повозок. И увидели великолепное зрелище. Прямо перед ними плотными рядами росли высокие здания и роскошные дома, раскинулись широкие прямые улицы и извилистые переулки, а перед каждым домом висели большие красные фонари, сливаясь в картину грандиозного празднества. |