Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 77 – Мо Янь

Седьмой дядя, в конце концов, был уже в возрасте. И хотя его сознание все еще вспыхивало, как грозовой электрический разряд, и хотя он жаждал стать лазерным лучом, жаждал стать пулей, одряхлевшая плоть подводила его. Он высоко задирал ноги, ступая широкими шагами, но совсем не быстро. Он двигался как в замедленном кадре в кино – одновременно странно и комично, что ставило односельчан вдоль дороги в тупик: они не знали, то ли им помочь ему и задержать сына, то ли помочь сыну и задержать отца; так они и стояли с крайне озадаченными лицами, не зная, плакать или смеяться.

Односельчане, которые с сельхозинвентарем в руках выгнали его сына с гаолянового поля, с тех пор как Седьмой дядя взялся за преследование, автоматически вышли из рядов разгоряченной толпы и превратились в хладнокровных наблюдателей. Всеобщее коллективное дело стало домашним делом Седьмого дяди. Седьмой дядя гнался за сыном по длинной утренней улице родной деревни, вздымая клубы желтой пыли, распугивая кур и загоняя собак за глинобитные стены заборов – это было затянувшееся покушение на убийство, и люди ждали развязки. Я знаю, большинство надеялось, что Седьмой дядя отрубит сыну голову, это внесло бы много веселья в застойную, как вода в бочаге, деревенскую жизнь, дало бы скучающим односельчанам, жующим у дороги с большими мисками в руках, живую тему для разговоров. Эту тему обсуждали бы в деревне тридцать лет, и за тридцать лет так раздули бы, так приукрасили, что это историческое событие сильно разошлось бы с реальностью. Хотите верьте, хотите нет, а я верю.

Я тоже никогда не забуду, как Седьмой дядя вел сына по главной улице. Как часто говорил мой отец: «Даже злой тигр не съест своего детеныша». Когда Седьмой дядя возвращался с детенышем, кончик его носа находился всего в полуметре от затылка сына – идеальное расстояние, чтобы замахнуться топором. Стоило Седьмому дяде взмахнуть рукой, и голова сына могла бы расколоться или скатиться в пыль. Но Седьмой дядя не делал этого. Его сын оборачивался через каждые пару шагов и жалобно говорил: «Пап, я виноват, разве мало, что я признаю ошибку?» А Седьмой дядя серьезно отвечал: «Топай давай, не балуй!» Но я подозреваю, что мой двоюродный брат был напуган до смерти, его затылок наверняка пронзал холодок, поэтому он постоянно оборачивался и каялся. Его худое длинное лицо, так похожее на лицо Седьмого дяди, было покрыто потом и пылью. На самом деле этот мой двоюродный брат был очень, очень плохим парнем. Хитрый и подозрительный, эгоистичный, жадный и ленивый, он без колебаний продал бы родного отца за конфету. Если будет настроение, я, возможно, позже расскажу вам о нем побольше.

Спустя много лет, оглядываясь назад, должен признать, что в то утро большинство зрителей на улице, включая меня, горячо надеялись, что Седьмой дядя по дороге домой взмахнет топором и мозги Цзефана разлетятся брызгами по земле. Но Седьмой дядя с усмешкой сказал: «Моя душа, она как большое стеклянное зеркало, сверкает чистое, без единой пылинки, я прекрасно знаю, о чем вы все думаете, но вы не понимаете политику нашей армии в отношении военнопленных. Если бы Цзефан не сдался, я мог убить его; но если Цзефан сдался, он наш военнопленный. Убивать военнопленных – это серьезная ошибка! Понимаешь? Нельзя забывать о боли, когда рана зажила. Твой Седьмой дядя когда-то сам был военнопленным у Народно-освободительной армии. Они хорошо обращались с военнопленными, давали нам большие паровые булочки, тушеную капусту с тофу, все свежее и горячее, ешь до отвала. А политрук говорил: “Братцы, ешьте от пуза, как наедитесь, то кто хочет домой, получит деньги на дорогу, кто не хочет – оставайтесь с нами, будем работать”. Черт возьми, только дурак пошел бы домой. Что делать дома? Дома даже сушеного батата не добудешь, а здесь большие пампушки, ешь до отвала».