Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
— Дядюшка Седьмой, я вам верю, в основном, – сказал я, не желая огорчать его. – Я видел вашу наградную медаль, она ведь настоящая. Глаза Седьмого дяди тут же покраснели. Он протянул свою большую жесткую ладонь, крепко сжал мою и, тряся ее, произнес: — Все-таки образованный человек, все-таки образованный… Подожди меня, племянник, никуда не уходи. Он отпустил мою руку, сгорбившись, торопливо потрусил в дом и у самой двери специально обернулся, чтобы напомнить: — Никуда не уходи! Его взгляд был до глубины души трогательным и таким жалким. Хотя я прекрасно знал, что будет дальше, я действительно не мог заставить себя огорчить Седьмого дядю – в конце концов, ему было уже за шестьдесят. Хорошо, читайте следующий абзац. Я знал, зачем Седьмой дядя пошел в дом, вы тоже догадались, зачем он туда пошел. Через окно я видел, как он запрыгнул на кан, поднялся на цыпочки и снял с балки тот самый знакомый мне кожаный заплечный мешок. В мешке лежала памятная медаль Хуайхайской кампании. Это была самая дорогая для Седьмого дяди вещь, к которой никто не смел прикасаться. Все мои двоюродные братья, пытавшиеся доискаться до тайны мешка, получали по шее седым дядюшкиным кулаком. До «культурной революции» в каждый важный государственный праздник Седьмой дядя брал выходной. Его поведение было крайне несовременным по меркам нашей деревни. С тех пор как Паньгу разделил небо и землю, с эпохи Трех властителей и Пяти императоров по сей день у крестьян не было выходных. Мой дед говорил: «Седьмой, не позорь же ты нашу семью Гуань». Слов деда Седьмой дядя не слушал. Он надевал свою земляного цвета ватную военную форму, вешал через плечо кожаный мешок, прикалывал памятную медаль Хуайхайской кампании на левую сторону груди, гордо поднимал голову и шел прямиком в самые людные места. Люди, завидев его, нарочно говорили: «Откуда же это явился такой большой начальник? Судя по виду, ну уж никак не меньше главы уезда». Седьмой дядя подходил и с презрением говорил: «Низко смотрите, собачьи ваши глаза! Что там глава уезда? Из моих однополчан даже самый негодный стал комиссаром специального района». С тех пор люди дали Седьмому дяде прозвище Комиссар Гуань. Эта кличка невероятно льстила Седьмому дяде, и он при каждом удобном случае твердил: «Я комиссар Гуань – глава всех комиссаров, значит, мне положено быть самое малое заместителем губернатора!» Много раз он говорил мне: «Племянник, наша фамилия[35] просто прекрасна! Какую бы должность мне ни присвоило начальство, она всегда будет на ранг выше. Назначат меня уездным начальником – я буду управлять уездными начальниками. Назначат губернатором – буду управлять губернаторами!» «Дядюшка Седьмой, жаль только, что начальство не назначает вас ни на какие должности», – отвечал я. «Не назначает – и не надо! – не унывал Седьмой дядя. – В худшем случае я останусь рядовым членом кооператива. Управлять членами кооператива – это уж точно уровень председателя производственной бригады!» Он также тихонько говорил мне: «Племянник, говорят, человека одежда красит, как лошадь – седло, так вот, ни капельки не врут. Стоит мне надеть этот наряд, как я сразу становлюсь другим человеком. Даже твой дед, этот старый упрямец, стал смотреть на меня по-другому. Знаешь, как он меня теперь называет? Он зовет меня “почтенный”! Хах, даже мой собственный дядя зовет меня “почтенный” – скажи, разве не забавно?» «Забавно, забавно, очень забавно», – отвечал я. У Седьмого дяди был только один ватный военный комплект, а государственных праздников было много и в разные времена года. Ради славы и убеждений Седьмому дяде приходилось терпеть физические муки. Первое июня, Первое июля и Первое августа[36] – эти три славных праздника в глазах таких неисправимых, как я, без высоких идеалов и возвышенных убеждений, были просто днями страданий Седьмого дяди. Он надевал ватную военную шапку с ушами, какую мы часто видим в кино, стеганые ватные штаны и куртку – просторные, мешковатые и пузырящиеся, а на ноги натягивал тяжелые высокие кожаные ботинки с отворотами. Мы бегали босиком в одних трусах и обливались потом, а на его длинном, темном и худощавом лице не выступало ни капли. Спросишь его, не жарко ли ему, а он с удивлением отвечает: «Что? Вам жарко? А я совсем не чувствую! Мне, наоборот, очень даже прохладно!» Уже за одно это мы не могли им не восхищаться. |