Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 57 – Мо Янь

Сначала мы еще с помощью вил, сделанных по образцу учителя Чжу нашими родителями, собирали дерьмо чинно и благородно, но потом уже просто хватали его голыми руками, потому что только так можно было завладеть свежей кучкой. Досадно было то, что в те дни почти все куры неслись жидким, вонючим и липким дерьмом, словно специально нам назло. Я злился и ругался на них. Мама говорила: «Тебе не стыдно ругать кур? А почему у них понос? Это же вы, мелкие негодяи, их так гоняете!» Раньше две наши старые курицы несли по яйцу каждый день, но с тех пор, как в школе началось движение по сбору дерьма, они только мучились поносом и перестали нестись. Женщины в деревне, державшие кур-несушек, готовы были содрать шкуру с нашего завхоза Цяня. Мы никак не могли выполнить установленные школой нормы по сбору дерьма, а за невыполнение нам влетало. Чтобы не влетало, мы стали хитрить и бодяжить нашу дерьмовую добычу – например, подмешивали в нее собачьи или свиные какашки, но каждый раз Цянь Маньтунь нас разоблачал. С контрольными весами в руках он стоял у входа в кабинет директора, с лицом твердым, как железный блин, и глазами острыми, как крюки весов, поджидая нас – точь-в-точь как изображенный в экспозиции по классовому воспитанию старый помещик, собиравший арендную плату. Мы выстраивались в очередь с ведрами куриного дерьма на проверку. В этой очереди у большинства из нас дрожали коленки. Однажды он взял мое ведро, сначала ожег меня свирепым взглядом, а потом спросил: «Ничего не подмешивал?» «Н-нет… не подмешивал…» – ответил я. Он посмотрел на меня с презрением и повторил: «Не подмешивал?!» Затем поднес ведро к носу и понюхал. «Как ты смеешь лгать! Учитель Чжан!» – громко позвал он моего классного руководителя. Учитель Чжан стоял рядом и поспешно закивал. «В его ведре две трети дерьма – собачье!» Затем он швырнул мое ведро под ноги классному руководителю. Учитель безо всяких церемоний схватил меня за ухо, вытащил из очереди и в наказание заставил стоять у окна кабинета директора, а такое наказание иногда продолжалось до самого обеда. Заведующий Цянь, указывая на меня, рвал и метал: «Вы только гляньте на него! С малых лет мошенничает, врет учителям, нрав у него дурной – неизвестно, что из него вырастет!» Сгорая от стыда, я поник своей недоразвитой головой. Подбородок уперся в грудь, слезы капали на ступни. «Не реви, не поможет!» Затем он выявил еще несколько десятков человек, разбодяживших дерьмо, и заставил их встать рядом со мной. Так мне стало немного легче.

Я-то еще ничего, бодяжил хотя бы собачьим дерьмом, а вот Фан Сюэцзюнь, например, вообще просто подмешал в ведро черные камушки. Фан Сюэцзюнь был из семьи старого бедняка, к тому же за их семьей числился погибший военный, поэтому Цянь Маньтунь не смел поносить его личные свойства, только заставил его встать у окна. Фан Сюэцзюнь был из семьи с самым красным и правильным происхождением, его дядя героически погиб во время войны в Корее, отец был председателем деревенского комитета бедняков, брат служил в морской пехоте – как можно было заставлять его стоять в наказание? «Как можно заставлять меня стоять в наказание?!» – заорал он, с размаху швыряя ведро с дерьмом в окно кабинета директора, и разразился грязной бранью: «Цянь Маньтунь, я твоего прадеда трахну! Я поеду в центр и пожалуюсь на тебя, сукина сына!» Цянь Маньтунь остолбенел и долго не мог прийти в себя. А к тому времени, как ему это удалось, мы уже давно побросали ведра и побежали вслед за Фан Сюэцзюнем. «Каждый день дерьмо подбирай, пусть сосунки на такие уроки ходят!» – говорили мы. Благодаря революционному поступку Фан Сюэцзюня движение по сбору куриного дерьма, начатое Цянь Маньтунем, позорно закончилось, а за кабинетом директора скопилась огромная куча дерьма. Скоро стало жарко, так что эта куча забродила и завоняла так, как не снилось коровьим лепешкам, и приманила целый рой мух. Директор школы торопил Лао Цяня, чтобы тот связался с уездной свинофермой и поскорее продал куриное дерьмо, он ведь говорил, что, если продавать по два мао за цзинь, можно было выручить немало денег. Но на свиноферме заявили, что никогда и слыхом не слыхивали о кормлении свиней куриным дерьмом. Так Лао Цянь стал мишенью для всеобщего злословия. Позже наша деревня отвезла куриное дерьмо в поле и пустила на удобрение. И даже после этого Лао Цянь никак не мог угомониться и твердил, что даже если куриным дерьмом нельзя кормить свиней, то совершенно точно можно кормить дождевых червей, а потом из червей делать лекарственные травы или высокобелковые продукты, а сваливать в поле как удобрение ужасно жалко. Лао Цянь был одет в потертую до белизны синюю холщовую куртку, в нагрудный карман которой вставил три ручки, на шее висел железный свисток, в руке держал сверкающий двухзарядный стартовый пистолет, а взгляд был прикован к швейцарским часам с календарем «Титони» на запястье. В то время такие часы были невероятной редкостью, все коровы нашей деревни не стоили бы таких денег. Часы принадлежали теннисисту-праваку Тан Гохуа, хуацяо-возвращенцу^[22], чей дядя был каучуковым магнатом в Индонезии и вот подарил ему эти часы. То, что он бесплатно одолжил свои часы для соревнований, говорило о его высокой идеологической сознательности, обычный человек так бы не поступил. Лао Цянь театрально поднял руку. Тяжелые дорогущие часы несколько сковывали его движения. Его взгляд неотрывно следовал за стремительно бегущей красной секундной стрелкой, а выражение лица было настолько серьезным, что все затаили дыхание. За две минуты до назначенного времени старта он громким голосом крикнул: «На старт! Внимание!» Ба-бах!