Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 201 – Мо Янь

А деревенские о нашей бабушке говорили: «Эта феодальная, отсталая, реакционная старая ведьма из дома Цзинь, что всем демонами голову морочит, доживает свои последние дни, еле дышит, а все никак не смирится. Она ведь прекрасно знает, что старым методам родовспоможения пришел конец, но она как тигр, что и мертвый не падает, и как пьяница, что не признает долга за вино».

Наша бабушка приходила в дом Сунь, ставила яйца и лапшу на плиту, а затем говорила: «Племяшка, дуй на кан, дай тетке пощупать положение плода». Жена Лао Суня отвечала: «Сестрица, да лучше отдохни, чего там щупать? Я вот родила трех сыновей и двух дочерей, ты когда-нибудь меня щупала? Не щупала, а я все равно благополучно родила». Наша бабушка таращила глаза и говорила: «Щупать, обязательно щупать! Эта распутная лиса Эрмань думает, что только она умеет щупать? А я тоже умею! Я приняла детей больше, чем она картошки сожрала!» Жена старого Суня косилась на подарки на плите и с покорностью говорила невестке: «Смотри, тетушка вся изошлась… уж дай ей пощупать…» Тогда молодуха с румяными щечками, надув губки, вынуждена была лечь на кан, развязать красный пояс и позволить нашей бабушке водить туда-сюда по мягкому животу своими большими руками. Ощупывая ее, наша бабушка приговаривала: «Не родишь ребенка – не узнаешь, где болит. А Эрмань кто такая? Проститутка, грязная потаскуха, в которую тыкали тысячи, на которой скакали десятки тысяч! Что у нее за руки? Дотронется до дерева, и оно не плодоносит, дотронется до травы, и та не дает семян, дотронется до женского живота – и малой либо поперек ляжет, либо вверх ногами пойдет! И нашлось столько одураченных, что позволяют ее грязным рукам себя ощупывать. Племяшка, у тебя плод-сокровище, мальчонка сидит в животе в позе лотоса, улыбается и смеется, вырастет бойким да крепким! Руки у тетки волшебные, если бы не близкая родня, хоть восьмеро на паланкине неси, хоть семью блюдами и восемью чашами угощай – мне бы и в охотку не было! Добрая племяшка, тебе выпало счастье, я ручаюсь, родишь пухленького бутуза без единого изъяна! Мать и дитя будут целы, словно дымок благовоний голубой, ниспошлет богиня-чадоподательница счастье в бабушкины руки…»

Короче говоря, чтобы заполучить возможность принять эти роды, наша бабушка использовала родственные связи, стоптала подметки, сточила губы, истощила все свои душевные силы, да еще и вложилась тридцатью яйцами и восемнадцатью мотками лапши, что в глазах нашего деда было целым состоянием. Право, нелегкая выпала ей доля, но в конечном итоге получилось так: услышав, что у невестки Суней начались схватки, наша бабушка поспешно надела свое выстиранное и накрахмаленное до хруста синее платье, сунула за пазуху ножницы, огниво, белую ткань и все необходимое для принятия родов и быстрым шагом примчалась на большой двор семьи Сунь как раз в тот момент, когда раздался громкий плач новорожденного и победный возглас Эрмань: «Поздравляю, тетушка! У вас внучок прибыл!»

Мы вряд ли опишем, что испытала бабушка, услышав эти слова. Она застыла во дворе семьи Сунь, словно пораженная громом, и, мы думаем, из ее глаз наверняка побежали слезы. Инструменты, заткнутые за пазуху, вероятно, соскользнули по ее животу на землю. Так и простояла она, остолбенелая, слушая, как в доме Сунь звенит посуда, а жестокий аромат лапши и обжаренных с двух сторон яиц больно бил ей в нос. Ведь это была наша лапша и наши яйца! В главной комнате дома Сунь горел яркий свет, а из распахнутой двери буйно валил молочно-белый пар. Жена Лао Суня вышла вылить что-то и, увидев нашу как громом пораженную бабушку, застывшую во дворе, смешалась, видно стало, как ей неловко. «Тетушка… – промолвила эта распроклятая старуха, нагло улыбаясь, – новые времена… у молодежи своя голова на плечах, слова стариков уже не в ходу… Да и вы уже в летах, позвольте молодым самим справляться…»