Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 169 – Мо Янь

— Потише, – сказала старуха, – если полиция придет, вам мало не покажется.

Он отпил пива, которое осело пеной на его губах, и сказал:

— Мудрец хорошо сказал: обманщики больше всего боятся старых земляков. Вот взять тебя, например, сейчас ты важная шишка, носишь потрепанный костюм, повязываешь красный галстук, похожий на собачий язык, лысый, как едреная коленка, разгуливаешь по улицам самодовольный, башкой туда-сюда киваешь, притворяешься, что высокий чинуша, но мне-то не гони. До третьего класса ты ходил в штанах с прорезью, стоило учителю окликнуть – ты сразу дул в них, твои ватные штаны воняли писаниной, и девочки не хотели сидеть с тобой за одной партой, да и мальчики тоже. Даже учитель представить не мог, что такой, как ты, сможешь сочинять песни. Ты сочинил одну красивую хулиганскую песенку, это уж ты точно не забыл?

Он с глубоким чувством напел:

— Мандацюань, Мандацюань, длинная косичка, из штанины лезет козочка-сестричка, Мандацюань, Мандацюань, пасть бездонная, как разинет – а оттуда жаба земноводная.

Я вспомнил события многолетней давности и невольно горько усмехнулся.

— Вспомнил? – спросил он. – Мандацюань какое-то время была в пропагандистской группе, хорошо ладила с руководством народной коммуны, ее порекомендовали на два года в техникум, по окончании стала машинисткой в уездном комитете, потом вышла замуж за сына начальника орготдела уездного парткома, затем уехала в деревню работать начальником волости, потом вернулась в уездный город начальником управления, а позже перевелась на заячью фабрику и стала там первым лицом. Несколько лет назад она была в большом авторитете, ездила в Западную Европу и Юго-Восточную Азию, словно в гости ходила. Все жители нашего уезда ругали ее, кто-то говорил, что у нее дома денег так много, что они плесневеют и каждое лето она нанимает людей сушить их. Когда завод обанкротился, рабочие горько жаловались, сидели на голодовке у здания уездного правительства, а один горячий парень чуть было себя не поджег. Мандацюань, видя, что дело плохо, взвалила на плечо мешок с долларами и махнула в Канаду, больше не вернулась. Слышал, что меньше чем через полгода в Канаде торговцы людьми продали ее какому-то эскимосу и тот мешок долларов тоже забрали. И потом, живя на Северном Ледовитом океане, в снежном иглу, она научилась зубами обрабатывать шкуры, есть сырую тюленятину, а еще родила четверых детей. Одного черного, чернее чернил; одного красного, краснее свиной крови; одного зеленого, зеленее листьев; одного желтого, желтее подсолнуха; и еще одного синего, синее морской воды.

— Стоп, – сказал я, – откуда взялся синий? Разве ты не сказал, что их было четверо? Как получился еще один?

— Изначально было четверо, – рассмеялся он. – Но потом подумал, слишком похоже на фрикадельки «четыре счастья»^[57]. Пусть бы сделала еще одного, вот и будет пять. Если тебе мало, можно заставить ее родить еще парочку.

— Пятеро уже немало, не нужно больше, – сказал я.

— Эй, – сказал он, – мы все же с ней одноклассники, было довольно неприятно слышать, что ее постигла такая участь. Лучше не говорить об этом, как вспомнишь – сразу злишься, грустишь, столько сразу эмоций, а толку никакого. Мы бессильны помочь – руки коротки, пусть уж она на Северном полюсе плодит потомство для эскимосов, а мы лучше поедим, попьем, займемся чем-нибудь прибыльным.