Книга Рождественские желания и ирландские поцелуи, страница 81 – Дебби Джонсон

Останавливаемся у черной арки, вздымающейся из воды.

— Тремолит. Серпентинит. Бастит, – перечисляет папа. – Правда, замечательные слова, солнышко?

Я повторяю названия вслед за ним и улыбаюсь – ветер так и срывает их с губ.

— Да, пап. Когда ты успел стать геологом?

— Да так, знаешь, за последние лет двадцать успел посетить парочку курсов, обучиться кое-чему. Чтобы не сидеть без дела. Теперь могу подробно рассказать о горных породах, знаю кое-что о британских бабочках – а еще освоил разговорный итальянский. Ну, во всяком случае, вино заказать точно смогу.

Мы идем дальше, и я улыбаюсь, хотя в его словах слышится что-то грустное. Может, сейчас самое время, решаю я. Кто знает, сколько еще я здесь пробуду? Папа не бессмертен, увы, а у меня есть вопросы, на которые я давно хотела бы знать ответы.

— Почему все так вышло, пап? – спрашиваю я, когда мы завершаем круг и устраиваемся на огромных валунах. – Где ваш с мамой брак дал трещину? Я уже взрослая, выдержу этот удар.

Папа смотрит на море. Я украдкой разглядываю его профиль. Гордый нос, волевой подбородок. Новые морщины.

— Меня беспокоит не то, выдержишь ли ты удар, дорогая. Я боюсь, что ты меня возненавидишь. Я не люблю об этом говорить, потому что я эгоист. И потому что всю жизнь патологически нуждаюсь в том, чтобы меня любили.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут же сжимаю зубы. Папа прав, хоть и неприятно это признавать. Он всегда любил быть на виду, впечатлять, срывать аплодисменты – пусть даже молчаливые. У него было непростое детство, и не мне копаться в этом. Но он прав. А мне остается только кивнуть.

— Эта потребность в восхищении отчасти и стала причиной того, что случилось, Элеонор. Твоя мать – замечательная женщина. Добрая, умная, веселая, красивая, верная. Просто мечта для любого мужчины. Но она была ужасно занятой: бизнес, собственная семья, материнство. Это не упрек, а просто факт. Времени и сил у нее оставалось немного. А ты выросла, у тебя появилась своя жизнь, и я перестал быть центром твоего мира. И я стал чувствовать себя брошенным, как огромный ребенок, ей-богу. Это не редкость – мужчины в любом возрасте бывают ужасно инфантильны…

Я вскидываю брови.

— Вот с этим спорить не стану, пап. Продолжай.

Он кивает. Я примерно понимаю, чем все это кончится. Сама не знаю, зачем настаивала на этом разговоре. Что он изменит? Кому станет легче? Но отступать поздно. Папа явно настроен рассказать всё до конца.

— Короче говоря, милая, я превратился в самое омерзительное клише, стал живым воплощением кризиса среднего возраста. Я закрутил роман с бывшей коллегой из Лондона. Это была, в общем-то, бессмысленная история, но она затянулась надолго. Думаю, будь это интрижка на одну ночь, твоя мама, наверное, и простила бы меня. Но все сложилось гораздо хуже. Больше года я придумывал отговорки, чтобы ездить в город. Закупки, конференции, встречи с сестрой. Все предлоги были выдуманными, и однажды мама об этом узнала. Я разбил ей сердце, дорогая. А заодно и себе. Я разрушил нашу семью.

Я не идиотка. Где-то в глубине души я всегда понимала, что такая история вполне могла произойти. Все случилось так внезапно. Так резко и жестоко. Так бесповоротно. Я всегда жалела себя и смотрела на отца с сочувствием – мол, бедный, он же остался совсем один. Маму с Итаном я люблю, но, кажется, никогда до конца не понимала, через что она прошла. Она старательно всё от меня скрывала – прятала боль, которую папа ей причинил. Терпела мои истерики и грубость, держалась твердо и спокойно – хотя внутри у нее наверняка бушевал шторм.