Книга Рядом с солью, страница 24 – Кэтрин Ваз

Перья смеха вылетели из их ртов.

Женщина-миссионер с волосами цвета ананаса раздавала шали: накинула на мать шаль с вышитым бамбуковым узором, и Руи провел по ней кисточками, как будто она дама, которую пудрят перед балом.

Она улыбнулась и сказала: «Ох… ты».

Джон сидел и держал руку на ее ключице, поезд гудел, и Бог предупредил его: «Я поручаю тебе вести ее, если она испугается» – потрясенная необъятностью, непохожей ни на что виденное. На Западе земля была такой плоской, что он удивился: зачем местные жители срыли все холмы? Виднелась лишь далекая линия, где небо встречалось с землей. Если разрезать по этой линии, возможно, холмы выскочат обратно.

Преподобный Латроп наконец вошел в их вагон и крикнул, что они в Джексонвилле. На платформе уже стояла группа, готовая приветствовать их, включая музыкантов: одного мужчину обвивала туба, и он был похож на возбужденную тычинку внутри золотого металлического цветка гигантских американских размеров. Колеса заскрипели от боли при торможении, и изможденные путники повалились друг на друга. Руи указал на мужчину в цилиндре и костюме, который смотрел на часы, прикрепленные к брелоку, сиявшему в холодном свете. В Нью-Йорке для них стало открытием, что помимо хороших зубов люди здесь постоянно нуждались в том, чтобы знать или, что еще более странно, носить при себе время.

Музыканты затянули «Народ, который долго томился во тьме», и даже пожилые изгнанники, знавшие английские гимны и святое причастие, немного подпевали.

После национального гимна ветер, отмеченный песней, тихонько заплакал, когда все разошлись, чтобы позволить матери первой ступить на эту новую землю. К ним подошел мужчина в цилиндре и другие джентльмены, а также женщины, похожие на дружелюбных медведей в своих огромных пальто. Их лица были такими бледными, что напоминали тонко раскатанное бисквитное тесто. Все они широко улыбались, сжимая предплечья матери, помогая спустить ее с поезда.

Когда репортеры подошли поближе, Руи позволил Джону выступить в роли переводчика матери, сказав: «Это ты голодал рядом с ней. Вперед». Их путь жег подошвы пожертвованных ботинок и ступни ног, мчался по нервным путям, бесконечно кружась внутри них. Джон оглянулся в поисках Франсишку, но семья де Мело находилась в другом вагоне-платформе.

У одного репортера были такие деликатные черты, что он выглядел частично стертым. У другого были усы, похожие на те, что носил веселый злодей на сцене в Нью-Йорке, и он спросил:

— Многих новообращенных посадили в тюрьму, миссис Алвеш, но почему только вас приговорили к виселице?

Он произнес их фамилию как «Олл-Вез», а не по-португальски – одним слогом, с шипящим звуком на конце.

— Когда священник настаивал на том, чтобы мать поверила, что хлеб для причастия – это настоящая плоть Христа, она ответила: «Я бы даже не назвала этот хлеб вкусным, не говоря уже о том, чтобы он был телом Господа Бога».

Джон выкрикнул это, не дожидаясь, пока она заговорит, и почувствовал вину, когда мать напряглась, а толпа захихикала. Это был его первый шанс защитить ее, и он не справился. Несмотря на восторг, что его слова навсегда сохранятся в газетах, его глаза слепли от усталости, а уши глохли. Руи поймал Джона, когда тот потерял сознание, и позже сказал ему, что человек в цилиндре был губернатором Иллинойса. Поезд двинулся дальше, увозя вторую половину их группы к новой жизни в Спрингфилде.