Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 79 – Жорж Дюби

Священник отныне присутствует на церемонии, выступая главным свидетелем – впрочем, пока что пассивным: все самое существенное происходит без его участия; участие его, строго говоря, очень ограниченно. «Пусть тогда подойдет тот, кто должен отдать девушку (главное действующее лицо церемонии: глава рода, отец, брат или дядя), пусть он держит ее за правую руку (как дьявол на капители в Везле), и пусть он отдаст ее мужу в законные жены, будь она девой с покрытыми руками или вдовой с непокрытыми». После этого супруг поочередно надевает кольцо на три пальца правой руки супруги – во имя Отца, Сына и Святого Духа; затем оно остается на ее левой руке. Он произносит брачную формулу: «Этим кольцом я беру тебя в жены, этим золотом я тебя чествую, этим имуществом я тебя наделяю». Ланские книги указывают, что жена затем должна упасть к ногам мужа, своего господина. После действо перемещается в церковь, супругов благословляют, держа над ними ткань^[164] (только если это первый брак). По окончании мессы, вечером, супруги идут домой – туда тоже должен явиться священник, освятить спальню и еще раз мужа с женой: «Господь Авраама, Исаака и Иакова, благослови молодых, посей в их сердцах семя вечной жизни».

Итак, сакрализация брака началась, но пока что была весьма ограниченной. Священник еще не заменил отца в ключевом моменте церемонии: соединении рук супругов, передачи невесты – самые ранние упоминания этой радикальной перемены мы встречаем во второй половине XIII в. в Реймсе. В то время, когда Гвиберт Ножанский работал над своей автобиографией, до этого было еще далеко. Епископ Ле-Мана Гильдеберт Лаварденский в ответ на проповеди брата Генриха утверждал, что церковное благословение «соединяет в браке» супругов. Вместе с тем видно, что о таком благословении он пишет как об исключительной милости, и, учитывая, как настойчиво он требует применять ее чаще, далеко не все были согласны с его точкой зрения. Для мирян брак по-прежнему оставался исключительно светским делом. Они были рады, что священники приходят почитать молитвы к их кровати, – как они были рады, когда священники приходили почитать молитвы в поле, чтобы пошел дождь, или над их мечами и собаками. Тем не менее они хотели, чтобы клирики держались от их жизни подальше.

Среди рыцарей, поносимых Гвибертом Ножанским, брак был не чем иным, как средством сохранить и приумножить честь рода. Для этой цели были хороши все средства: и похищение, и развод, и инцест. Читая «О моей жизни», я смотрю глазами автора на живущих рядом с ним «могущественных людей»: Жана, графа Суассона; Ангеррана, сеньора Куси; его сына Томаса, именуемого де Марлем, так как, пока его отец был жив, он располагался на землях, принадлежавших матери. Последних двух Гвиберт изображает жестокими хищниками, силой берущими девушек из богатых семейств, «замковых дочерей», как выразился Доминик Бартелеми^[165]. На них лежала обязанность защищать свои имения от притязаний сильных противников, и поэтому им было необходимо жениться с расчетом, что было непросто и нередко вынуждало прибегать к насилию. Гвиберт пишет, что Ангерран дважды похищал жен. Около 1075 г. он увез Аду Марльскую от ее мужа, графа Бомона; через некоторое время он ее прогнал и увез супругу графа Намюра^[166]. Тот, уйдя с войском по приказу императора Генриха IV, оставил жену в Арденнском замке – туда-то и явился Ангерран, чтобы ее соблазнить. Это удалось ему без труда: Сибилла была не против. Гвиберт полагает, что причиной тому было вожделение Сибиллы, так как, хотя Жоффруа де Намюр и был моложе Ангеррана, удовлетворить супругу он не мог. Ножанский аббат не видит ничего, кроме libido, он не замечает политической игры. Похищение и распутство в этом случае сопровождалось и инцестом: так же как Филипп I и Гийом Аквитанский, Ангерран был родственником даже не новой жены, а ее первого мужа; и так же как король и герцог, он был за это отлучен. Родственником Ангеррана был, однако, и епископ, поэтому проклятие с него сняли. По словам Гвиберта, Томас тоже использовал брак, чтобы обзавестись имуществом: после того как его первая жена, дочь графа Эно, скончалась, он около 1107 г. похитил одну из своих замужних родственниц. Детей у них не было, и вскоре он ее прогнал. Развестись всегда просто, ведь жены постоянно оказываются то родственницами, то изменницами. В измене была обвинена и Ада Марльская. Дабы избавиться от жены, Жан Суассонский уговорил одного из домочадцев улечься с ней в постель, после того как погасят огни, однако она прогнала незваного гостя с помощью служанок^[167]. Пустые ли это слухи? Одно из писем Иво Шартрского подтверждает, что Жан начал официальное разбирательство в отношении супруги, которую он называл неверной и вина которой якобы была явлена в ходе испытания каленым железом.