Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 57 – Жорж Дюби

Необычайное обилие источников позволяет проследить за ростом рыцарских династий в окрестностях Клюни XI в. – иначе говоря, оценить эффективность подобного контроля за браками наследников мужского пола. Посредством этого контроля главам семейств в самом начале столетия удалось положить конец чрезмерному разветвлению родового древа, процессу, который протекал на протяжении десятилетий и приводил к раздроблению обширнейших владений, сложившихся еще в каролингские времена. Благодаря этим мерам число знатных домов перестало расти: около 1100 г. их стало 34, примерно столько же, сколько и приходов. Напомню, впрочем, что это данные лишь из одного региона, единственного во Франции, где источники позволяют провести тщательное исследование. В период до 1100 г., двумя поколениями ранее, появилось только три новых дома – как результат того, что брак одного из младших сыновей принес чрезвычайно многочисленное потомство. Тем не менее остальные дома, несмотря на немалое число наследников мужского пола, строгой дисциплиной добились того, что побочные ветви не отделялись от основной линии. Возьмем, к примеру, Бернарда Толстого, сеньора замка Юксель, жившего в начале XI в. У него было шесть сыновей: два приняли обеты; три, сделавшись рыцарями, умерли неженатыми; лишь один вступил в законный брак и произвел на свет наследника, который около 1090 г. единолично принял во владение замок и все сопутствующие права^[119].

Последовательное применение подобных мер привело в числе прочего к тому, что женщина подчинялась мужчине в еще большей степени, а значит, сильнее становился и тайный страх, который мужья испытывали перед женами – страх, что она украдкой отомстит, изменит или даже убьет. Скольких князей, по сообщениям хронистов, отравили жены, сколько мы встречаем упоминаний «женских интриг», «злых козней», разного рода коварных ухищрений, подготовляемых в женских покоях. Представим себе рыцаря XI в.: рядом со своей Евой, что каждую ночь ложится с ним в одну постель, он постоянно настороже, всегда что-то подозревает; он не уверен, способен ли утолить ее ненасытную похоть, но абсолютно уверен, что она его обманывает, и, кто знает, не решит ли она этой же ночью задушить его во сне одеялом?

Меня удивляет совпадение: в 20-х гг. XI в., в то самое время, когда матримониальные практики рыцарства претерпевали столь явные изменения, возникают различные движения, главами Церкви называемые еретическими^[120]. Эти движения и Церковь представляют собой две стороны немирья, охватившего Францию в ту эпоху. Несомненно, расцвет еретических движений нельзя рассматривать отдельно от «ужасов тысячного года» – волны религиозного страха, прокатившейся по Европе накануне тысячелетия Страстей Христовых. Со всех сторон звучали призывы раскаяться, очиститься от грехов; повсюду образовывались аскетические братства, и некоторые из них вызывали подозрения. Бесспорно, однако, и то, что еретические движения были одной из форм протеста против насаждения «феодализма» – новой системы распределения власти. Они объединяли тех, кто чувствовал себя притесненным: зажиточных крестьян, для которых дорога в рыцарство оказалась закрыта и на которых легло бремя сеньориальных повинностей; поднимавших голову горожан и, конечно же, женщин, угнетенных более прочих, лишенных мужчинами своих прав. Не связано ли в какой-то мере распространение сект с ухудшением положения женщин?