Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 22 – Жорж Дюби

В каролингской Франции институт брака был отодвинут на границы сферы сакрального. Однако, поскольку он лежал в основе публичного порядка и поскольку структуры светской власти все более активно привлекали епископов к поддержанию этого порядка, главам Церкви пришлось заниматься вопросами брака более плотно, чем их предшественникам, относиться к нему не с таким пренебрежением. Так начался очень медленный и постепенный процесс сакрализации брака, почва для которого уже была подготовлена за счет сакрализации королевской власти, то есть власти над земным обществом. Обрядовая сторона оставалась по-прежнему насквозь светской, но моральное наполнение начинает меняться. Вынужденные превозносить достоинства брачного союза, прелаты не упустили возможности выдвинуть два требования. Во-первых, требование соблюдать «евангельский закон о единственной супруге»^[41], как выразился Ремигий Осерский, торжественно провозглашенное в отношении князей – таких как король Лотарь II или граф Этьен, женившихся во второй раз. Во-вторых, был подтвержден в более решительном тоне запрет брать в жены кузин, более того женщин, состоящих менее чем в седьмой степени родства. Степени при этом считались на германский лад – попросту по частям тела, начиная от плеча и, идя по правой стороне, от сустава к суставу, вплоть до последней фаланги пальца^[42].

Такая концепция инцеста, распространявшая кровнородственные связи сразу на семь ступеней, была в полном смысле слова избыточной: запрет исключал из матримониальных связей столь многих, что соблюдать его было практически невозможно. Как это требование удивляет нас, так оно удивляло, очевидно, и ученых того времени. Тщетно пытались они найти его обоснование. В Библии его нет: предписания Книги Левит (главы 18 и 20) во сто крат менее строги. Упоминания шестой и седьмой степени встречаются в римском праве, но они касаются вопросов наследства, и к тому же по римской манере счета запретных степеней родства могло насчитываться вплоть до двадцати. На Парижском соборе 829 г. запрет был провозглашен без объяснений. Их не могли найти нигде, даже у Исидора Севильского. Этот запрет примечателен еще и тем, что он противоречил первому требованию о недопустимости разводов, а ведь обвинение в инцесте не просто давало для него повод, как обвинение в блуде, – оно обязывало развестись.

Настойчивость епископов, раз за разом повторяющих запрет разводиться и жениться на родственниках, показывает, что эти требования встречали сопротивление. Главы церкви столкнулись с параллельными концепциями брака, представлениями о том, как нужно жить. Причиной сопротивления была не злонамеренная непокорность, хоть священники и делали вид, что дело в этом, – его причиной было существование другого порядка, набора правил и принципов, зародившегося здесь, на этих землях, в отличие от христианства, принесенного из других краев. Об этих старинных обычаях нам не известно почти ничего, и яснее всего об их существовании говорят попытки епископов их подавить. Они не нашли отражения в текстах, лишь в воспоминаниях, и едва заметно проявлялись в церемониях, высказываниях, поступках. Историк, ведя поиски в потемках, натыкаясь на препятствие и пытаясь на ощупь представить его очертания, то есть в нашем случае угадывая, что являла собой мораль воинов, должен остерегаться, чтобы не впасть в манихейство: такой опасности подвержен и он.