Онлайн книга «Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью»
|
В метро Б. прощается, Б. выходит. Рядом сидит лет пятидесяти киргиз и его новый друг, который решил сесть рядом. «Миша?» – это он мне. «Нет, Артур». Дальше он рассказывает про то, что он работает, и это черная работа, и что надо было учиться, и зря он не слушался. Говорит, чтобы я соседу тоже так сказал и сам учился. Я говорю, что учусь, но работать нормально. Старший одергивает его: мол, не забывайся. На «Бабушкинской» прощаемся, они выходят. Я тоже выхожу, но не спешу, чтобы их догнать, хотя думал. Еду в автобусе. Иду домой. Встречаю мужика, а тот хромой. Мне сперва показалось, что у него этот синдром, когда все тело сводит. Спрашивает, как пройти до улицы Менжинского. Я каждый день слышу, проезжая на автобусе, это название, но где конкретно – вспомнить не могу. Веду его наугад. Хорошо, думаю, узнать бы у него что-нибудь: выглядит что надо. Кожаная куртка огромная, кепка-бейсболка, рюкзак, какие-то туфли. Ну говорю: «Я не местный, но улица в той стороне». Веду его. И начинается: «Да я тоже не местный». Бинго. Дальше перешли на мат – значит, сблизились. За пару минут что-то такое сказали друг другу, что… После того, как купили пиво, нашли дворик, где и остались на ближайший час. Он рассказал, что раньше был фашистом, панком потом или во время… Хорошо зарабатывал, что потом надоело, и теперь он рабочий. Что, когда он делает свою работу, ему хорошо. Я рассказал про рабочего, которого встретил в метро. Пили пиво… Пили пиво, ели сухари. Ему 35, без жены. Хромает, потому что разбился на мотоцикле. Что у него есть квартира в Куйбышеве, что сам он немного еврей. Воевал. Ходит, э-э-э, в «Билингву» и «ОГИ» – что-то такое. Холодно сидеть, надо расходиться. Купил ему два пива в дорогу. А шел он бухать куда-то. Он сказал, что не очень хотел спрашивать дорогу, подходить ко мне – видит: чуркобес носатый. Посмеялись. Обменялись телефонами, обнялись. У него на звонке «Алиса» – группа «Алиса». Пришел домой – Фаритовна не спала. Что-то говорила без остановки. Пошел побрился, помылся. Утром Фаритовна опять что-то говорила. Я не мог уследить, что именно: постоянно думал о своем. Встал на час раньше: этот месяц работа с девяти до девяти. На работе сказали, что сегодня надо к десяти. Ну это, конечно, хорошо, 92 рубля сверху. Но спать хотелось, живот болел. Весь день говорили, чтобы я улыбался и был открытым. В этот момент я начинал улыбаться и говорил, что я такой и есть. Ангелина не верит. «Я не верю, что она самая открытая – кажется, потому что…». И мы нашли общий язык сразу. Же. Но теперь есть Алексей, директор магазина детской одежды. Что, может, ужаснее для человека, считающего себя директором по жизни? Директор одежды от нуля до шести месяцев, от пяти до тринадцати лет. Притом, что начальство – турки. Как его хлопал по спине человек из офиса – это что, это жалость? Это все, что можно выдавить. И вот целый день я думал, как бы избежать этих упреков в неулыбчивости, параллельно думая о Москве. А вечером случилось вот что. Катя, уходя домой, сказала: «Пока». А Катя – это настолько милая, хорошая девушка! Она невысокая, у нее грудь такая, дыньками, а еще вчера пришла в лосинах серых. Таких, и в V-образном свитере, из ворота которого выглядывал принт пингвина. Ну точнее, два глаза круглых; лица этого пингвина не было видно. Эх, Катя мне понравилась с первого дня. Она мало говорила, была настолько серьезной. Она – мерчендайзер. Это человек, отвечающий за раскладку товара. И, значит, она целый день раскладывает товар и все про это знает. В Краснодаре мы это называли «фэншуй». И вот она как-то сказала, что люди – не то, за что себя выдают. Боже мой, Катя! |