Книга Чёрный ратник 7, страница 95 – Макс Гато

— Олаф придёт?

— Я просил помощи. Явится ли он, не знаю.

Я поднялся с ним на помост.

Над лесом на востоке стоял свет, и в сумерках он был уже не бледным. Он был цвета той воды в девятой яме, которую Матвей не стал открывать, и не колыхался. Лес под ним был слишком тихим. Ни ветра в голых стволах, ни скрипа, ни птицы, ни треска ветки под зверем. Опушка стояла серая и сухая, и ни одна ветка на ней не шевелилась.

— Из леса кто-нибудь выходил? — спросил я.

— Нет, и зверей диких нет. Прохор ставил петли на опушке, но никто в них не попался. Лес совсем пустой, господин барон.

Решение я принял на помосте, и объяснял его потом уже как финальное.

Лошадей у нас было чуть больше пятидесяти, и ещё почти два десятка спасённых. Если не доставить их в город, часть из них погибнет. Сомов не мог сидеть в седле, у северян тоже были раненые, которые не могли драться, а то, что молодой маг назвал Пастухом, точно явится из Пястова.

Я спустился вниз и собрал командиров у коновязи.

— Раненые и спасённые уходят в Озёрполь, сейчас, пока светло, — сказал я. — С ними четверо сомовских, конных, и Афоня. Прохор ведёт. Остальные остаются здесь.

— Я остаюсь, — сказал Сомов с носилок, которые поставили у коновязи. — Я вернусь домой только вместе со всеми бойцами и никак иначе.

— Вы не можете стоять.

Сомов усмехнулся.

— Кто-то же должен командовать. Сидя это выходит даже лучше.

Северская послала Антона на помост, и Антон расставил северян по укреплениям вдоль опушки, парами, и каждой паре показал, куда отходить, если колья упадут.

Лунёв со своими встал у рогатин на дороге.

— Рогатины у вас сделаны правильно, — сказал он Богдану. — Единственное, что здесь сделано как надо. Изгородь лось снесёт с разбега, помосты низкие, за кольями нет второго ряда. Мои встанут здесь и отходить если что будут к воротам.

Богдан не обиделся.

— На полноценное укрепление у меня не было ни времени, ни людей, — ответил он. — Что успели, то и стоит.

Прохор увёл обоз из Храбровки за час до темноты. Спасённых посадили в сёдла, кого-то привязали, и повезли в город. Сомовские раненые ехали по бокам. Афоня был последним, с лазаретными книгами в сумке.

Остальной отряд обустроился в Храбровке и принялся ждать, каждый на своей позиции: северяне у кольев вдоль опушки, орденские у рогатин, сомовские у ворот с Богданом, мои на помостах и во дворе. Зарецкого я посадил в избу и велел не выходить, пока не позову.

Темнота пришла с востока, и свет над лесом не дал ей стать полной. Она была серой, с красным по краю, и в ней стволы на опушке стояли чёрными полосами, а между ними не было ничего. Костры во дворе жгли низко, чтобы не слепить тех, кто стоял у кольев. Никто не разговаривал. Было слышно, как переступают лошади у коновязи и как скрипит доска помоста под тем, кто на ней переминается. Я стоял во дворе и ждал.

Соловьёв свистнул с помоста, коротко, два раза, и махнул рукой.

Я поднялся к нему. Дорога от опушки до рогатин была в двести шагов, и по ней, в свете зарева, шли люди. Я насчитал тридцать. Потом ещё. Строя не было, и толпы не было: каждый шёл сам, в рубахах и в исподнем, босые и в сапогах, мужчины и женщины, кто-то с грузом в руках, кто-то без ничего.

— Это, должно быть, из ям, — сказал Соловьёв. — Но вроде не только наши. Сколько же их тут насобирали?