Книга Чёрный ратник 7, страница 59 – Макс Гато

— Почему на треть? — спросил я.

— Потому что никто этого раньше не делал. Если рассол закипит сразу, соль пойдёт пеной и осядет чёрной, и всё, что я тут строил два месяца, окажется хорошей печью для бани.

Кондрат сидел на своей колоде у входа, и палку он держал поперёк колен, как дубину.

— Я ему говорил, что лари надо было неделю выдержать, — сообщил старик, не поднимаясь. — Он мне про ману толкует, а я про рассол.

— Рассол стоял пять дней, как при твоём Игнатии Саввиче, — отозвался Зарецкий. — Не морочь барону голову.

Внутри было душно и темно. Светило только то, что выбивалось из-под цырена: тусклое красноватое свечение по стыкам плит, и от этого свечения стены варницы казались вымазанными кровью.

Рассол в цырене уже парил. Он шевелился у краёв, и по поверхности шли медленные круги, расходившиеся от середины. Зарецкий стоял у восточного угла, держа ладонь над медной жилой, и каждые несколько минут чуть поворачивал запястье.

— Поднимаю до половины, — сказал он.

Свечение стало ярче, и пар пошёл гуще.

Первый час ничего не происходило, и это было хуже всего. Мужики, собравшиеся у стен, переминались и смотрели на цырен, Марья принесла воды и ушла, а Кондрат так и сидел с палкой на коленях, глядя на поверхность рассола.

Потом у северного края пошла пена. Бурая, с хлопьями, она поднялась быстро и полезла через кромку, и Зарецкий выругался так, как я не слышал от него со времён лаборатории.

— На северной стороне греет сильнее, — бросил он. — Жила легла ближе к руслу, чем я считал. Кондрат, снимай пену, быстро!

Старик поднялся с колоды быстрее, чем я ожидал от человека его лет, и двое мужиков уже тянули к краю длинные лопаты. Пену снимали и сбрасывали в корыто, но она шла снова.

— Если не выправить, вся варка пойдёт горечью, — сказал Зарецкий мне, не отрывая руки от жилы. — Я могу сбросить нагрев, но тогда просядет другая сторона, и соль не сядет вовсе.

Он убрал ладонь с восточной жилы и пошёл вдоль цырена, останавливаясь у каждого угла, и у северного задержался дольше всех. Что он там делал, я видел аурным зрением: мана текла по медным жилам неравномерно, северная тянула на себя больше остальных, и Зарецкий перенаправил её в другие стороны.

Красноватое свечение под цыреном дрогнуло, погасло на мгновение и поднялось снова, теперь одинаковое по всем четырём краям.

Пена опала.

— Пойдёт, — сказал Кондрат и впервые за всё утро посмотрел на мага без неприязни. — Вот так и держи.

Дальше потянулись часы.

В варнице стояла жара, какой не бывало при дровах: от плиты грело снизу, от цырена парило сверху, и через час у всех по лицам тёк пот. Мужики менялись у лопат каждые полчаса, снимали рубахи и выходили на воздух, а Зарецкий не выходил ни разу.

Я тоже не вышел.

Рассол густел медленно. К полудню он потемнел и стал тяжёлым, к вечеру на поверхности показалась первая корка, тонкая и прозрачная, и Кондрат подцепил её лопатой и поднёс к свету.

Корка была белой. Прямо как первый снег, и крошилась она мелко, без комков.

Старик долго смотрел на неё, а потом сказал только одно:

— Выгребаем.

Выгребали до самой ночи.

Соль шла с цырена в корзины, из корзин в лари, и в ларях её оказалось столько, что Марья послала за третьим. Мужики таскали корзины, обжигаясь о кромку, но никто не ругался. Когда последнюю лопату сняли, Зарецкий отпустил контур, и свечение под плитой угасло.