Книга Мертвые куклы, страница 97 – Оливия Нортвуд

Грейс веселили их беззлобные перепалки. И все же иногда она едва себя сдерживала, чтобы не закатить глаза.

— Это что-то на основе реальных событий? – спросила она, несильно толкнув Нортвуда в плечо, и развернулась к Генри.

— Не знаю, Грейс. От первоначальной концепции почти ничего не осталось. Джек хочет, чтобы это была история на реальных событиях. Но я… даже не знаю, будет ли это этично с моей стороны? Калеб Сент-Джозеф был моим первым «интересным» случаем, – Генри отвернулся к окну, словно ответ на его вопрос был написан на запотевшем стекле «Рендж Ровера».

У Грейс похолодело и заныло в груди. Если Генри захочет писать о Калебе, он непременно добьется бесед с ним в тюрьме, и тогда, кто знает, чем это все закончится для нее. Ей казалось, что они с Генри друзья, иногда она думала, что он хотел бы большего, поэтому осторожничала. Но что он сделает, узнав правду об их с Калебом связи? Напишет, не называя имен? Это ведь не документальная книга. «Все персонажи вымышлены, все совпадения случайны». Если он напишет об этом, Грейс знала, что найдутся люди, которые поймут, что совпадения вовсе не случайны. А если не напишет? Калеб найдет способ раздобыть себе экземпляр, и, увидев, что Генри переврал или умолчал о некоторых событиях, наверняка захочет, чтобы мир узнал правду о сержанте Грейс Келлер. Она чувствовала, будто ее хотят вывернуть наизнанку. При мысли об этом Келлер хотелось кричать. И что насчет Мэдди? О ней он тоже напишет? «Он не может. Мы ведь друзья». Глупые, глупые мысли. Какие-то наивные, девчачьи. Так рассуждают только подростки или люди с ограниченными когнитивными способностями, мерят людей категориями: друг/враг, а жизнь делят на черное и белое. Взрослая жизнь намного сложнее и оттенков в ней больше. Разговор в целом обещал получиться глупым. Грейс не привыкла говорить с коллегами на темы, которые расследований если и касались, то очень вскользь. Она только недавно перестала чувствовать себя скованно с Джеймсом и полноценно расслаблялась, когда они проводили время вместе. Не обсуждали подозреваемых, не рассматривали фотографии, не перебирали документы в поисках незамеченных мелких деталей. Были вместе, даже если и молчали. Просто без чувства вины.

Грейс заметила, как напрягся Джеймс, услышав имя Калеба. Для Генри Калеб был просто интересным случаем, но для них с Джеймсом – нет. Он причинил им обоим слишком много боли, почти убил.

— Нет, о нем писать я не смогу, – спохватился Генри, заметив, что настроение в салоне машины переменилось. – Все годы в академии, и потом, когда я был стажером, меня пытались заставить избавиться от эмпатии, от сочувствия и эмоций. По крайней мере научиться держать их под контролем. И, возможно, я действительно хорош в этом, когда дело касается работы, но это ведь не просто работа? Это вообще законно, то, что между нами происходит? – он усмехнулся.

— Это называется дружба, Генри, – смягчился Джеймс. – И, да, это законно.

— Писать о «Вашингтонских псах»? Власти сожрут меня и в конце поковыряют в зубах корешком моей книги. И первым будет директор ФБР.

Грейс заметила, что как только дело «Вашингтонских псов» ушло в другую юрисдикцию, о нем перестали писать в прессе, говорить в новостях или передачах, словно кто-то намеренно заставил всех «забыть», когда в игру вступили Бюро и Центральное Разведывательное Управление. Генри пытался узнать больше, пытался выбить себе «свидания» с Гамильтоном, но они всегда проходили в присутствии кого-то третьего. Консультант вмешивался в беседы, когда считал нужным, следил, чтобы в руки Генри попала лишь та информация, которая, по его мнению, была безопасной и не противоречила интересам ФБР. Генри проявлял к Томасу Гамильтону исключительно научный интерес, у него не было цели лезть куда не положено, но стоило только ему установить относительно доверительный контакт с Гамильтоном, как консультант прерывал их, и, чтобы снова настроиться на нужный лад, уходила уйма времени. Генри не хотел даже задумываться, насколько глубоко зашли ЦРУ в поисках ответов и каким образом они это сделали. После допросов с агентами разведуправления Томас всегда выглядел неважно, он подолгу курил и смотрел в одну точку, руки у него дрожали, а взгляд был абсолютно пустым. Они не били его, на нем не было ни синяков, ни ссадин. В арсенале агентов ЦРУ пытки были, что называется, совершенно другого толка. Вымученный многочасовыми допросами, Томас взаимодействовал с Уайтхоллом вяло. В такие дни Генри знал – говорить с ним бессмысленно. Дело перешло на такой высокий уровень, что Уайтхолл как-то признался Грейс, что ему страшно. Он боялся не только за свою, но и за их с Джеймсом жизни. «Думаю, это хорошо, что мы не узнали больше», – говорил он, и когда одного за другим стали снимать с должностей губернаторов, конгрессменов и сенаторов, она подумала так же. Никто не знал, с чем связана эта череда увольнений и последующих арестов. Для отвода глаз пресса говорила что-то о махинациях с дотациями или о любой другой причине, по которой обычно сильных мира сего вытряхивают из кресел. Но что было странно: если раньше дикторы и журналисты смаковали эти новости, обсуждая разворованные бюджеты, демонстрируя многочисленные богатства провинившихся, то сейчас об этом упоминали вскользь, прямо перед: «а теперь к другим новостям». Брюэр и Голдберг вдвоем не смогли бы обеспечить «Вашингтонским псам» такой уровень безопасности, возможно кто-то более влиятельный был их постоянным клиентом, потребителем контента, который они производили с завидной регулярностью. Если Грейс была права в своем предчувствии, дело «Вашингтонских псов» могло заглушить шум и бесполезную возню вокруг острова Джеффри Эпштейна и рэпера Пи Дидди.