Книга Волчий клан – 4, страница 75 – Валерий Муллагалеев

С лестницы неторопливо спустился Каменский, остановился на середине.

Я помнил его крепким шестидесятилетним мужчиной с прямой спиной и каменным взглядом — губернатор, хозяин, человек, привыкший, что все идет по его слову.

За пару месяцев он постарел. Скулы обозначились резче, между подбородком и шеей провисла дряблая кожа, под глазами набрякли тени. Седые волосы стали совсем белыми, как снег на вершине высокой горы.

Не изменилась прямая осанка.

Я чуть поклонился.

— Ваше сиятельство.

Он не ответил.

Тишина стояла такая, что я слышал, как в гостиной тикают напольные часы — отсчитывали время до доставки посылки.

Каменский медленно спустился с последней ступени.

Он стоял в десяти шагах от меня, посреди мраморной шашки. Я увидел, что у него подрагивают руки. Это было не волнение или старческая немощь — так дрожит кулак, который едва сдерживаешь от удара. В его случае вместо кулака была магия.

— Лютиков, — проговорил Каменский.

От его сухого голоса у меня у самого запершило в горле, словно наглотался каменной пыли.

— Аскольд погиб от твоей руки, — продолжил он. — Назови мне хотя бы одну причину не убивать тебя.

Тэк-с. Ну, одной проблемой меньше: мне не придется подыскивать слова, чтобы сообщить Каменскому о гибели сына.

Двадцать семь гвардейцев замерли, словно вышитые на гобелене с военной сценой. Арбалеты смотрели на меня, я чувствовал покалывание по всему телу — чуйка подсказывала, где именно из меня будут торчать арбалетные болты.

Но это всё фигня. Потому что ноги мои сковал холод, кости заломило. Я глянул вниз и увидел, что от подошв до колен я превратился в серый камень, вместе с сапогами и брюками. Граница между камнем и плотью медленно ползла вверх — холодная, ноющая, убийственная.

Каменский не стал раскидываться угрозами. Он сразу начал превращать меня в камень.

Красава, Жоряныч — устроил себе жопу на ровном месте!

Из-за обилия светильников пахло огнем, копотью и воском. Было такое ощущение, что я зажег спичку и смотрю, как пламя неминуемо приближается к пальцу — либо прикуривай, либо…

Каменский ждал ответа. Какие могут быть причины меня не убивать?

Я мог бы сказать многое: про наш уговор, про то, сколько людей полегло в Атрагосии, и то, каким сукиным сыном оказался Аскольд. Но сейчас это прозвучало бы как оправдание. Мне же оправдываться не в чем.

— Потому что я пришел сюда по своей воле, — спокойно сказал я. — Мог бы и не прийти.

Каменский молчал. Окаменение ползло по моим ногам вверх, словно я медленно входил в ледяную воду. Я продолжил:

— Вы уже знаете главную новость: Аскольд мертв. Но больше вы не знаете ничего. Во всей Державе есть только один человек, который может рассказать вам, что там произошло. И это будут не слухи и не рапорт, а правда из первых уст. Я был там, граф, и видел всё от начала до конца.

Молчание.

— Убьете меня — и не узнаете правды. Никогда.

Леденящая граница камня, дошедшая до середины моих бедер, перестала подниматься. Каменский вздохнул и проговорил:

— Ладно. Рассказывай, Лютиков.

— Нет.

У него дернулась щека.

— Что?

— Не здесь и не так, — сказал я. — Верните мне ноги и велите вашим людям убрать арбалеты.

— Вы ставите мне условия?

— Да. Условия для откровенного разговора.

Каменский смотрел на меня испытующе. Конечно, он слышал слухи обо мне, о моих способностях исчезать и о том, насколько я опасен. Сейчас у него было явное преимущество, отказываться от которого он не спешил.