Книга Волчий клан – 4, страница 116 – Валерий Муллагалеев

Он с видимым усилием разомкнул веки. На меня посмотрели желтые глаза. Никаких эмоций на морде, только взгляд — на большее Кабачины не хватало.

— Хра… — выдохнул он.

— Не смей, — сказал я. — Слышишь? Держись. Скоро полная луна…

Я обнял его голову. Кабачина прерывисто вздохнул и закрыл глаза. Я заметил, что и сам дышу редко и мелко — ему в такт.

И тут я учуял запах, которого не бывает у людей. Хвоя, пепел, старый снег. И что-то еще — древнее, звериное, что витает в самой глухой чаще леса.

Я поднял взгляд.

На краю поляны, в тени елей, стоял человек в черном балахоне. Капюшон, седая борода по грудь, руки в широких рукавах. Из-под капюшона на меня смотрели желто-зеленые глаза.

Сигмар.

Через секунду он уже стоял рядом.

— Помоги ему, — сказал я. — Я уверен, ты можешь.

Сигмар не шевельнулся.

— Я не вмешиваюсь, Георгий Лютиков, — сказал он спокойно, как говорят о погоде. — Я наблюдаю за тропами.

— Он умирает, Сигмар.

— Все умирают. Смерть — это часть круговорота жизни.

Я осторожно отпустил голову Кабачины и поднялся. Сделал шаг, оказавшись вплотную к Сигмару. От него пахло вечностью и холодом.

— Он дикий, — сказал я. — Ты веками водишь диких волколаков по лесам, и они слушают тебя одного. Кабачина провел жизнь на Арене и вот теперь он свободен. Он пришел сюда сторожить мой дом. Потому что понял, где свои.

Сигмар молчал.

— И ты дашь ему умереть? — спросил я. — Просто так, из принципа невмешательства?

Желто-зеленые глаза смотрели на меня с легкой печалью, но строго. Так смотрит на первобытного человека лик идола. За моей спиной Кабачина сделал вдох — короткий, булькающий. Может быть, последний.

Я наклонил голову. Голос мой изменился, став похожим на рык.

— Сигмар, — сказал я. — Если ты не поможешь, я убью тебя. Обещаю. А обещания я выполняю.

Сигмар медленно провел ладонью по бороде сверху вниз.

Он не испугался моей угрозы, но увидел в моем лице что-то такое, что принял решение.

Прошла секунда, от которой звенело в ушах.

Сигмар молча прошел мимо меня, опустился на колени рядом с Кабачиной и положил обе ладони ему на бок, прямо на раны.

Ладони засветились красным пульсирующим светом.

Это была Ярость. Чистая, древняя, густая. Она текла из рук Сигмара, как расплавленный воск, и впитывалась в бурую от крови шерсть. Даже с трех шагов я почувствовал течение — быстрое, мощное, как от горного ручья.

Ярость заклокотала в теле Кабачины. Исполинские мышцы дрогнули, из ран одна за другой полезли шарики пуль. Они скатывались по шерсти как капельки ртути, их оказалось намного больше, чем я думал.

Кабачина выгнулся и зарычал.

Края ран смыкались и вспыхивали алым, и через минуту на боку остались только розовые рубцы, едва видимые под густым мехом.

Сигмар сделал шаг назад и опустил руки. Я заметил, что они дрожали.

Кабачина поднял голову, повернул ее наискосок в удивлении.

— ХРА⁈ — всхрапнул он так, что с деревьев посыпались последние листья.

Я зачарованно наблюдал, как он поднялся и ухватился когтями за сеть. Раздвинув лапы в стороны, он порвал ее как гнилую тряпку. А затем отряхнулся, словно только что вышел из воды.

Меня обрызгало кровью.

Мне показалось, что под седыми усами Сигмара мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Кабачина подпрыгнул на месте и пустился в какую-то дикую пляску вокруг нас. Земля тряслась, с деревьев сорвалась стая ворон, которая до сих пор выжидающе приглядывалась.